Чтиво

Выкладываем понравившиеся рассказы, повести и т.д интернет писателей. Можно свои.

Гха
Жрец попытался унять клокочущую внутри ярость, выдохнул и постучал в дверь.
— Иду, иду. – раздалось из-за двери.
Стукнула щеколда, отворилась дверь и показался немолодой уже мужчина с пронзительными голубыми глазами.
— эээ. – смешался Жрец. – Это... Вы тут живете?
— Нет. Я тут просто дверь открываю. – хмыкнул мужчина. – Вам чего?
— Я бы хотел поговорить с хозяином. – смешался Жрец.
— Здесь ваших хозяев нет. – сообщил мужчина. – И у меня хозяев никаких нет. Так что вы, наверное, ошиблись адресом.
— Это ваш дом? Если ваш – я бы хотел поговорить с вами. – упрямо гнул свою линию Жрец.
— Проходите. – кивнул мужчина и добавил чуть тише. – Только ничего хорошего, наверное, из этого не выйдет.
В доме было прохладно и как-то удивительно спокойно. Жрец с интересом осмотрел незатейливую обстановку гостиной – деревянную мебель, какие-то картинки на стенах, массивный камин, два кресла у камина.
— Небогато. – сказал Жрец.
— Мне хватает. – пожал плечами мужчина. – Удобно и ничего лишнего. Присаживайтесь в это кресло.
Хозяин дома присел, достал из кармана трубку и принялся набивать ее табаком.
— Вы знаете... – начал Жрец.
— Секунду. – остановил его мужчина.
Он набил табаком трубку, прикурил, выпустил облако дыма и сказал, не глядя на Жреца:
— Вот теперь поговорим.
— Вы знаете, я в вашем городе оказался совершенно случайно. Я, насколько вы наверное понимаете по одеждам, верный служитель Гха, единого бога нашего... — начал рассказывать Жрец.
— Гха! – кашлянул хозяин. – Гха-гха.
— Вот именно. – кивнул Жрец. — И когда я остановился на постоялом дворе «Жаба и Олененок»...
— У Сана? – кивнул хозяин, давая понять, что знаком с хозяином постоялого двора.
— У него. – кивнул Жрец. – Мы с ним пытались сторговаться насчет его лучшей комнаты.
— У него всего одна комната. – засмеялся хозяин.
— Это неважно! – пресек Жрец. – Я просил немного уважения к верному служителю бога Гха.
— Гха-гха. – закашлялся вновь хозяин дома.
— Вот именно. – кивнул Жрец. – И этот странный человек сказал мне, что он и к самому богу Гха не испытывает особого уважения. Что уж, мол, говорить о служителях его. Я пытался наставить его на путь истины и рассказал о величии бога Гха. И тогда он начал надсмехаться надо мной и сказал, что мои представления о Гха отличаются от истины. И тогда я впал во священный гнев и хотел забрать жизнь у еретика. Меня остановили посетители постоялого двора. И они мне сказали, что Сан совершенно прав. Что бог Гха живет в этом городе и что я могу в любой момент с ним встретиться. И...
— И вот вы здесь. – кивнул Гха. – Что вас интересует?
— Что значит – я здесь? – выдохнул Жрец. – Вы же не хотите сказать... Вы ведь не можете быть всемогущим Гха?
— Почему? – испытующе посмотрел Гха. – Кто может запретить всемогущему Гха жить в этой дыре?
— Вы не можете Им быть! – выдохнул Жрец. – Вы... Вы безумны!
— Или вы не понимаете помыслов моих. – улыбнулся Гха. – Я могу жить здесь. Весь этот мир – мой. Я могу поселиться в любом уголке его. Вместе с сыном.
— Остановись! – закричал Жрец. – Сын Гха принял муку за всех нас. Сам Гха отправил его с этой миссией. Не пачкай имя его! Даже твое безумие не может быть оправданием.
— Не отсылал я его на муки! Я просто отпустил его погулять. – помрачнел Гха. – Это второй мой сын. Этого я не отпускаю от себя. Он спит сейчас. Поэтому, будьте любезны не кричать в доме.
— Хорошо, хорошо. – попытался успокоиться Жрец. – Чем ты докажешь, что ты и есть Всемогущий?
— Ничем. – пожал плечами Гха. – Мне нет дела до недоверия обыкновенных людей. И я никому ничего не должен доказывать.
— Ты обманываешь этих бедных неграмотных людей! – вновь закипел Жрец. – Ты – самозванец. Ты безумный самозванец.
— Ты имеешь право не верить в меня. – вновь пожал плечами Гха. – Мне до этого нет дела. Разве гора станет меньше, если ее не сможет увидеть слепец? Ты можешь выйти в дверь и жить дальше так же, как жил до прихода сюда. Или ты можешь поверить мне и все равно тебе придется уйти. Просто потому что ты не можешь жить со мной и моим сыном.
— Я всю жизнь служил...
— Я не заставлял тебя служить мне. – перебил Гха. – Я не нуждаюсь в слугах. Мне плевать.
И сплюнул на пол.
— Ты сумасшедший! – выпалил Жрец и ударил ногой.
Он угодил Гха в колено. Бог нецензурно выругался и потер ушибленное место.
— Пошел вон отсюда. – прошипел он. – Вон!
— А ты испепели меня! – вскочил Жрец и схватил Гха за плечи. – Сделай так, чтоб я исчез! Преврати меня в тлен! Давай, самозванец! Останови меня!
Жрец тряс Гха за плечи и бил его наотмашь кулаками. Красная пелена священного гнева застилала его глаза. Гха сначала пытался закрыться руками, затем прекратил сопротивляться и просто негромко стонал. Затем прекратились и стоны.
— Ты сам виноват. – тяжело дыша сказал Жрец бездыханному Гха. – Не надо было играть в это. Ты оскорбил меня и мою веру. Поделом тебе.
— Папа? – в дверях стоял мальчик лет семи на вид. – Что здесь такое...
Жрец схватил со стола нож и медленно пошел на мальчика:
— Прости, дитя. Но я не могу оставить место сомнениям... Они вознесут тебя... Ты должен простить...
В глазах мальчика плеснулся ужас, который сразу сменился откровенной радостью.
— Папа! – радостно закричал он кому-то за спиной.
Жрец хотел обернуться, но не смог. Чьи-то большие и нечеловечески сильные руки схватили его за голову и начали поворачивать в левую сторону. Жрец пытался разжать руки, бил ножом в стоявшего позади, выл и стонал от ужаса и боли.
— Ты можешь убить в себе бога. – раздался голос Гха. – Сколько угодно раз. Сколько тебе захочется. Это твое личное дело.
— Я верю... — закричал Жрец и понял, что он уже смотрит в голубые глаза Бога.
— Но ты не можешь навредить моему сыну! – под треск позвонков закончил фразу Гха.
Он опустил бездыханного жреца на пол и добавил:
— Не во второй раз. Не настолько я плохой отец, как вы все тут думаете.
© frumich

Поделиться
+1
Горький

JerRy12 января 2011 19:21

это товарищи, финиш!!! поубивала бы таких мужиков. и вообще для таких случаев есть спермобанки и все такое...блин, я аж как-то возмущена.

Пы.Сы. мужчины, берегите себя, а то не приведи господи!Ммммм
Авто

Авто13 января 2011 13:41

жизненное..


Вагон покачивало, иногда чуть встряхивало. Время от времени, мрак коробки купе разрывал свет переездов и полустанков . «Домой-домой, домой-домой, домой-домой…» - напевали колеса на стыках. Антон повернулся с боку на бок, взглянул на спящего напротив Сашку. Сынишка чему-то улыбался во сне и забавно раздувал ноздри.
Душно…Антон поднялся, нашарил в кармане пиджака сигареты и лязгнув дверью, слегка пошатываясь побрел в тамбур. Закурил и уставился в окно. Вдалеке, предрассветными сумерками занимался новый день.
-Решайся, Антоха, не пожалеешь!- заплетающимся языком уговаривал тесть.- Руки у тебя золотые, голова варит. А тут, что тебе делать? Ты смотри, как народ отсюда повалил! Немцы в Германию, хохлы на Украину, евреи в Израиль. И нам дорога.
-Ты чо, дед! Тут же Родина моя! У меня тут дед с бабкой лежат, отец с матерью! И что там в твоей России-то? Не Израиль ведь, не Германия, чай!- зять о переезде явно не помышлял. – Ты сам куда переехал? В деревню Гадюкино, Задрищенского уезда, Воняевской губернии. И между прочим, деньги от меня регулярно получаешь. Три твоих российских пенсии в месяц. Чего ж тебе там не жить, с такой поддержкой? А мне с нуля все начинать…
-Да ты о сыне хоть подумай, Антоша.- не унимался тесть.- Ведь он тут человеком третьего сорта будет. Ни образования не получит, ни работы хорошей. Я о карьере вообще молчу.
-Ладно, дед. Спать пойдем. Время покажет.- Антон разлил по последней.
-И вот еще, зятек. Если переезжать надумаешь, ты фамилию-то поменяй.
-Это еще почему? – возмутился зять.
-А потому, что басурманская у тебя фамилия какая-то. Хаиров. Не поймешь, толи татарин, толи чечен какой. Да и на вид ты - абрек абреком.
Антон покачал головой, но ничего не сказал. Хаировы были исконными скобарями. Более того, отец Антона считал пскобских самыми русскими среди русских, и открыто презирал «всяких там рязанских да тамбовских». А тут на тебе! И фамилия басурманская, и морда, как у абрека! Ну, спасибо тестюшка!
Вообще, разговоры о переезде в Россию Антон слышал с рождения. Его отец, попавший в Казахстан в эвакуацию, частенько заводил беседы на эту тему. Но, оказавшись в отпуске на Родине ,на третий день начинал тосковать по степям, по родному городу, по работе. Этих впечатлений ему хватало, как минимум на полгода. Антон же, в свои сорок два даже и не помышлял ни о какой перемене мест. Он определил для себя два правила – «Где родился, там и пригодился.» и «Где родился, там и похоронят.» Все переезды на историческую Родину, он понимал ,как поиски халявного куска хлеба с толстым слоем халявного же масла. И никакой патетики!
Утро началось с дурной вести. Возвращавшаяся после ночной смены Лариса, жена Антона, была сбита машиной. Практически, у самого дома. И хотя водитель скрылся, нашлось несколько человек, запомнивших не только марку машины, но и номер.
Хаиров бросился в больницу.
- В общем-то, страшного ничего нет,- на ходу объяснял ему молодой доктор. – Перелом руки, двух ребер, ушибы и сотрясение мозга. Жить будет.
Антон метнул на него взгляд из-под черных бровей. Жизнерадостная улыбка тут же сбежала с лица врача.
В палате, с недовольным, помятым лицом сидел какой-то мужик. Увидев Антона, оживился.
-Здравствуйте. Следователь Каримов. Вы муж?- протянул он руку .
Антон кивнул.
-Пойдемте, поговорим.
В больничном коридоре, взяв двумя пальцами лацкан пиджака, Каримов прижал Антона к стене.
-Вы понимаете, какая штука. Мальчишка, который вашу жену сбил, сын одного очень уважаемого человека. Пацан совсем! Даже водительских прав не имеет. Перед девчонками папиной машиной форсил.- следователь вытер пот со лба.- Вы заявление подпишите, что претензий не имеете. А отец вам денег отстегнет на лечение. Ну, и за моральный ущерб…
-Как зовут? – рыкнул Хаиров.
-Меня?
-Папу как зовут? – Антон заглянул в красные и мутные, после вчерашнего, глазки Каримова.
-Да какая разница! Вы подпишите. А деньги я вам прямо сейчас отдам. В конце концов травма у вашей супруги пустяковая ,а тут,- следователь достал из кармана пачку стодолларовых купюр.- пять тысяч. Я бы за такие бабки сам под машину кинулся.
-Ну так, не проблема. -прошипел Хаиров.- Давай так, следак. Я бумажку подпишу и ломаю тебе руку с ребрами, ну и сотрясение мозга организую. А деньги себе заберешь. Пойдет?
-Значит, не хочешь по-хорошему, гражданин Хаиров? Ну-ну…Смотри, не пожалей.
Следователь, быстрыми шагами, устремился к выходу. Антон побрел к жене.
Через полчаса в палату вошел доктор. Не глядя на Антона, положил на кровать какие-то бумаги.
-Можете забирать жену домой. Я её выписываю.- промямлил он, покрываясь пунцовыми пятнами.- Легкие телесные повреждения. Можно лечиться дома, на больничном.
-Что?- задохнулся Хаиров.- Какие повреждения? Легкие? Да я тебя, сука …
Антон осекся, заметив, что врач глазами указывает ему за дверь палаты.
-Легкие.В выписке все написано.- кивнул доктор. И шепотом добавил.- Берите жену и везите в судмедэкспертизу. Только побыстрей. Я ничего не могу для вас сделать. Если станет хуже, немедленно вызывайте скорую.
Через полтора часа, Антон держал в руках результат экспертизы.
-Легкие телесные повреждения.- прочел он, не веря глазам.- Ни фига себе! Да тут все схвачено! Вот уроды!
Но это было не последнее потрясение на тот день.Как только Антон появился на работе, его тут же вызвали к шефу.
-Хаиров! Вы почему не на рабочем месте? –накинулся директор.
-Ибрай Ахметыч, я же звонил. У меня супруга в больнице, машина сбила.- начал было Антон.
-Я знаю. А вы, что? Врач? Можете ей оказать медицинскую помощь?
-Ибрай Ахметыч, ну а как же?
-Хаиров, насколько я знаю, у вашей жены ничего страшного не случилось. Её выписали, два часа назад, а вы только появились.
-Так, пока отвез. Пока туда-сюда…-от недобрых предчувствий у Антона ёкнуло сердце.
-Меня это не интересует! Моя фирма в вас больше не нуждается. Расчет можете получить прямо сейчас.- Шеф вдруг смягчился..- Я там тебе три месячных оклада выписал и материальную помощь от коллектива. Антон-Антон, на кого ты хвост поднимаешь! Это же хозяин города! А ты кто?
-Ну, вот видишь!- тесть ,казалось, злорадствовал.- Я ж тебе говорил! Мы, русские, для них
уже не люди. Оккупанты мы.
-Да это тут причем, дед?! Это просто коррупция. Такое, где хочешь может произойти. Хоть в России, хоть в Америке, хоть в Зимбабве.
-Не скажи. Чужие мы тут. А там,- тесть показал пальцем за спину.- Все свои. Русские. Ехать надо, Антоха.
В соседней комнате скрипнула кровать. Лариса встала в дверном проеме, оперлась о косяк.
-Тоша, поехали отсюда. Ты видишь, что творится. Не дадут нам тут жить.
-Правильно, Лариска!- оторвался тесть от тарелки.- Слушай Антон жену. Дело говорит!
Нет, не прижился Антон на новом месте. За два года он так и не привык, ни к вечно пьяным, независимо от пола и возраста, односельчанам, ни к постоянно сырому постельному белью, ни к непривычно низким и густым облакам. Своё нарастающее раздражение ко всему окружающему он гасил в работе. Пахал, как ломовая лошадь.
Построил огромный дом, ветряк, пробурил свою скважину и установил спутниковую тарелку. Его, коренного горожанина, вдруг увлекло животноводство. Хаиров поставил коровник и небольшой свинарник, где и пропадал от зари до зари. А ночью ему снилась степь и почти двадцатиметровая круча над Иртышом.
Однажды вернувшись домой поздно вечером, Антон застал за столом тестя. Тот был уже в приличном подпитии.
-Садись, Антоха выпьем! Поговорим. Я тебе мозги вправлю.- петушился старик.
-Чего ты мне вправишь, дед?
-Я не от себя ,зятек. От общественности. Оторвался ты от народа. Людей не уважаешь!- загибал пальцы тесть.- Вот ты Ломакина с Поповым через три дня с работы уволил, а у них семьи. Дети малые.
-Ломакин с Поповым алкаши и бездельники! И не моя забота их дети!- огрызнулся Антон.- У меня работник получает, как топ-менеджер. Но деньги надо зарабатывать.Кто не работает, тот не ест, помнишь?
-У меня работник…-передразнил тесть.- Тоже мне помещик нашелся! Хорошо хоть мы с Лариской односельчанам помогаем!
-Это как вы помогаете?- насторожился Хаиров.
-Ну как…Вся деревня к нам за деньгами ходит.
-Чего? А вы их зарабатываете? Ты, дармоед старый, стограммовый крест золотой на пузе носишь. На «ленд-ровере» на рыбалку ездишь. Коньяк, вон, жрешь. А пенсия у тебя какая, мать Тереза, что ты на нее всю деревню опохмеляешь?
-Не думал, Антоша, что ты меня куском хлеба попрекать будешь! А сирым и убогим помогать надо!- поучал тесть.
-Это кто тут сирый и убогий? Попов с Ломакиным? Или ты, говнюк вонючий? Я значит горбачусь, а ты сирым помогаешь?! Ключи и документы от машины тащи сюда! Пешком будешь ходить, как твои сирые и убогие!
-Ты что, зятек? Я ж несерьезно. Ну, выпил, ляпнул лишнего.
-Тащи, я сказал!
В дверь постучали.
-Войдите!- удивился Антон.
-Добрый вечер! Я смотрю, у вас свет горит. -в дом вошел участковый, капитан Маслаков.- Разговор у меня к вам. Серьезный.
-Ну, давайте к столу, поговорим.- Антон опять удивился, заметив, как участковый снимает сапоги.- Капитан, вы что, неместный?
-А как догадался, Антон Васильевич?- улыбнулся Маслаков.
-Местные без стука заходят. А уж к столу в грязных сапогах, это завсегда.
-Наблюдательный!- капитан подсел к столу, глянул на бутылку коньяка.- Я ведь из Бишкека. Пять лет, как переехал.
-Ну ,земляк почти!- рассмеялся Антон. Налил коньяк. -Давай-ка, Маслаков, за среднюю Азию!
-Тут такое дело, Василич.- Капитан закусил копченым сальцом.- Информация у меня есть. Пожечь тебя хотят.
-Пожечь? Да меня не только пожечь, повесили бы с удовольствием. Давай, за встречу! -Хаиров опять наполнил рюмки.
-Нет.- крякнув, настаивал на своем Маслаков.- Боюсь, тут дело серьезное. Нажил ты себе врагов своим нечеловеческим трудолюбием.
-Что? Ломакин с Поповым поди? Болтают. Ты сам подумай, ведь вся деревня уже знает, что они меня сжечь грозились. Ну, подожгут, и что? В бега подадутся? В Сибирь? -Антон махнул рукой.- Давай третью. Не чокаясь, за нашу Советскую Родину!
-Оно, конечно, так. Но черт их знает. У них же тут у всех мозг с детства заспиртован.
-Слушай, капитан. А чего у тебя сапоги грязные такие? Ездишь-то на чем?
-Пешком хожу. Мне вообще-то мотоцикл положен, но чужой я тут. Пока дождешься. Да кому я говорю, ты же знаешь.
-Знаю, капитан, знаю. Ты …Только не подумай чего! Вот ключи от джипа, катайся пока.
-Ты что, Василич, а дед ваш как?- Маслаков отодвинул от себя брелок с ключами.
-Деду врачи прописали пешком ходить. Для здоровья полезно.- Антон сунул ключи в руку участковому. И повернувшись ,громко сказал.- А еще дедушка будет меньше пить и жрать. Да на его пенсию не очень-то и разожрешься!
Вдруг в сенях раздались быстрые шаги, дверь распахнулась. На пороге оказался запыхавшийся Сережка Пастухов.
-Антон Василич! Там это…Коровник горит!
Утром Ломакина и Попова повезли в «воронке» в райцентр. Участковый Маслаков с Антоном тоже направились, было, туда, да решили завернуть к Антону за документами.
У Хаировского дома митинговала толпа сельчан.
-Все из-за него!...
-Приехал из своего Чуркистана, работать нас учит!...
-Раскулачивать его надо!
-Таких ребят посадил, сука!
Антон подошел к калитке, навстречу ему вышел тесть.
-Видишь, Антоша! Оскорбил ты общество! Как ты к людям, так и люди к тебе! Ты заявление забрал бы. А люди простят. Свои ведь, русские.
Хаиров прошел в дом, тесть посеменил сзади. Сельчане прильнули к окнам.
-Все!- опустился на табуретку Антон.- Я уезжаю домой! Хватит!
-Куда домой?- засуетился тесть. - Зачем?
-На Родину...В Казахстан.- Антон повернулся к жене и сыну.- Вы со мной?
-Никуда я не поеду!- прошипела жена, и Антону показалось ,что пахнуло перегаром.
-Папа, я с тобой!- двенадцатилетний Сашка кинулся к отцу.
-Тогда собирайся! Пусть мамка поможет.
Антон кинул всё необходимое в сумку. Достал из заначки деньги.
- А нам что, ни копейки не оставишь?- взмолился тесть.
-Ты пенсию получаешь. А эта, -он кивнул в соседнюю комнату. -пусть работать идет. Вам оставляю дом и хозяйство. Свиней, коров, которые не сдохли. Все, короче.
-А машину?
-А на машину я в райцентре участковому дарственную сделаю.
-Это за что ему почести такие?
-А ни за что! Так же как и вам с Лариской.
Антон покачиваясь курил в тамбуре. Судя по всему, машинист нагонял время.
Вдали, за посадками, мелькнули огоньки какого-то поселка или деревни. Вдруг, над крышей небольшой фермы полыхнули языки пламени.
-И тут то же самое!- вздохнул Хаиров.- Тоже,наверно,свои...



Николай Поляков. г Павлодар.
Игорь

t-rex13 января 2011 14:01

спасибо

Авто

Авто20 февраля 2011 19:09

ДЖЕССИКА ФОРЕВА! – 2, ИЛИ ВИЗИТ ЧЁРНОЙ МУЗЫ
- Ну и хрен с ним!
Я стёр уже четвёртый подряд вариант начала так тяжко дававшегося креатива, и устало откинулся на спинку стула. Мысли вязли, словно смола, текст раз от разу сгущался, затягивая в себя, как тягучий горячий гудрон дорожного покрытия впитывает жука. Чёрт меня раздери! Первый вариант был повествовательным, второй был интригующим, третий - почти детективным.
Четвёртый - откровенно никаким. Каждая строка взывала, словно солдат-инвалид, требуя костылей. В чём дело? Куда испарилась былая лёгкость, с которой тебе всё давалось раньше? Пека, что с тобой сталось, куда сбежала от тебя твоя верная Джессика, твоя милая, полупьяная и задорная Джесси? Ты снова упустил её, снова чем-то обидел. Ты к этому уже настолько привык - не ценить её, считать чем-то самим собой разумеющимся, даже маловажным, что решил вовсе обойтись без неё. Загордился? "Истинные творцы в советах муз не нуждаются" - как ты мог такое ляпнуть, "творец" хренов?..
Ничего-ничего - сейчас сходишь, покуришь, успокоишься, соберёшься с мыслями, и всё образуется. Ну не сошёлся же свет клином на этой алкоголичке в застиранной тунике, с балалайкой вместо лиры наперевес? Хотя было в ней что-то своё, родное, близкое: помнишь, Серый? Эти тёплые руки с ласковыми ладонями, на которых была знакома тебе каждая линия, родинка, царапинка? Это яростное, жадное до ласк тело, уже не юное, и оттого ещё более желанное тело зрелой, искушённой женщины? Лицо, вобравшее в себя черты многих лиц тех женщин, что становились твоими возлюбленными, и просто «женщин на несколько ночей». Помнишь свою Музу, Серый? Ещё как помнишь, и ждёшь её возвращения, несмотря на то, что уже сделал своё роковое заявление о прекращении сочинительства...
Я вернулся с лестничной площадки, неся с собой запах дешёвых сигарет, и замысел уже пятого варианта начала. Выключил свет, оставив светиться только экран монитора. Прикрыл глаза, скрестил руки на груди. Я пишу теперь только для себя, не на люди, в стол. Пусть будет так, пока не появится Та, ради которой можно будет начать всё сначала. И всё же надо сконцентрироваться, собраться...
Я всегда ощущал её присутствие в комнате. Это невозможно ни с чем сравнить, это просто необъяснимо словами. 
- Джесси? Ты здесь? 
Вместо ответа - лёгкое касание плеча сзади. Осторожное и тёплое дыхание. Я знаю, ты всегда была оригиналкой: даже можешь положить мне свои тёплые груди на плечи, как уже бывало ранее. Потом едва ощутимый поцелуй в мои спутанные волосы. А дальше... Дальше возможно всё, что угодно. Ну же...
Резкий рывок рукой за волосы назад едва не сбросил меня со стула. От боли и неожиданности я оторопел.
- Джессика!!! В чём дело?!!
Она, не выпуская моих волос из железной хватки своих пальцев, повернула мою голову к себе. Боже! Жуткий, прожигающий ненавистью взгляд тёмных, полыхающих малахитовыми огоньками, инфернальных очей.
- Ну, здравствуй, мой ветреный неверный автор! 
В мерцании монитора блеснуло лезвие ножа. Ледяная острота стали коснулась моего горла, и медленно поползла вниз, к ложбинке между ключиц.
- Осторожнее, мой милый! Не дёргайся, иначе больно станет раньше времени.
- Что ты хочешь?! Чего тебе от меня надо? - взвизгнул я.
- Странный вопрос! - ответила она прямо мне в ухо. - Ты отрёкся от меня, своей Музы, и обрёк меня на смерть. Уж коли так, почему бы не прихватить с собой и твою жизнь? Думаю, плата будет вполне равноценна.
- Ты же сказала, что тебе всегда есть к кому уйти! - попытался парировать я.
- Не всё так просто, Серёженька! Других много, но ты - один. Ты же знаешь, как я умею любить. Но в неменьшей степени умею и ненавидеть. Тебе нечего мне сказать?
- В чём я виноват? 
Она рассмеялась, коротко и зло.
- Я же всё знаю, мой милый! Кого ты избрал себе в Музы? Неуравновешенных романтичных девочек? Умудрённых жизнью женщин, пишущих в кратких промежутках между работой и бытом? Или был кто-то ещё, пока я отсутствовала?
Острое лезвие поползло ниже, ещё ниже, и остановилось на левой стороне груди, как раз под сердцем.
- Ты просто сумасшедшая... - прошептал я, примороженный к стулу животным ужасом.
- Ничуть не более чем ты сам.
- Ты только мираж, тебя нет, ты не существуешь!
- Неужели? Тебе ли, матёрому алкоголику с безудержным воображением, не знать, что иллюзия бывает куда достовернее любой реальности?
- Ты хочешь сделать меня своим рабом? - через силу выдавил я. - А как же свобода выбора, Джесси?
- Ты захотел свободы? И много ли ты написал без меня, пока наслаждался свободой? Несколько хилых стихожаб и всё? Подумай сам! А вот сделать тебя моим покорным рабом... Это прекрасная мысль, спасибо за гениальную идею!
Она медленно убрала нож, слегка царапнув им мою кожу. Зато невесть откуда взявшийся кнут упёрся мне под подбородок.
- Твори, мой милый умненький мальчик! Не бойся, я рядом. Я всегда подскажу тебе, как лучше.
Она поцеловала меня в висок. "Ты не Джессика! Это не её запах, не её губы, ты - оборотень, самозванка!" - пронеслось искрой в моём мозгу. Я резко развернулся и прыгнул прямо на неё. Стул грохнулся на паркет, ходуном заходил монитор. Короткий резкий удар в рёбра заставил меня переломиться пополам. Кашляя, я упал на колени.
- Что ещё за фокусы, мой дорогой? - притворно участливо спросила моя мучительница. Нога в латексном ботфорте пригнула мою голову к полу. - Это бунт?
- Будь ты проклята! - сквозь кашель прохрипел я. - Убери копыто, дьяволица!
- Поклянись мне в верности, любимый!
"Ага, сейчас - как бы не так! Поганая извращенка!" Я схватил её за второй сапог и изо всех сил рванул на себя. Тело рухнуло на пол, я прыжком вскочил ей на живот и со всей дури ударил кулаком в лицо. Ещё! Ещё! Что бы ты не смогла подняться, тварь! Она дёрнулась и затихла. Я отстегнул от её пояса ножны с ножом и в изнеможении присел на кровать. Это точно была не Джесси - её я узнал бы непременно. Тогда кто ты, бешеная ночная маньячка? 
В полутьме, освещаемой лишь мерцающим монитором, нож выглядел просто зловеще. Странная форма, у боевых ножей такой не бывает. Самый настоящий нож для ритуальных жертвоприношений - другого применения для него и придумать было нельзя. В приливе рукоятки - чёрный огранённый камень...
- Мммм...
Тело завозилось на полу, размазывая тёмную жижу, вовсе не похожую на человеческую кровь. Если моя Джесси была во всех ощущениях для меня как настоящая женщина, то и кровь бы мне виделась живая, человеческая. Но теперь...
Я не знал, что мне сделать: всадить ей в грудь её же оружие, бежать, или выпытать у этого монстра истинное имя.
- Лежи, не рыпайся! - сквозь зубы предупредил я, пихнув в лицо босой ступнёй. - И молча лежи, пока тебя не спросят!
Нога измазалась в густой и липкой дряни, похожей на смолу. Я отёр её о живот "визитёрши", затем стащил с её бёдер кожаный пояс и, рывком перевернув тело, туго стянул руки за спиной. Так-то лучше. Теперь можно и допросить с пристрастием.
- Можешь перевернуться на спину. Начинаем увлекательную викторину по типу "вопрос-ответ". Рекомендую быть предельно откровенной, тогда выиграешь себе жизнь. Может быть.
Я оседлал ей ноги, чтобы не дать возможности выкинуть ещё какой-нибудь фортель. Остриё ножа направил точь-в-точь туда же, куда направляла его она - прямиком в сердце.
- Вопрос номер один - назови своё истинное имя!
- Меня зовут Джессика!
- Ответ не принят! - лезвие погрузилось на пару миллиметров в тело. - Каждый раз, когда ты будешь врать, нож будет входить глубже. Откуда ты знаешь Джесси и всё о нас с ней?
- Но это моё истинное имя! Твоя Джесси - моя родная сестра, а я её отражение, её близнец, твоя Чёрная Муза! И я убила твою Джесси, чтобы стать ею!
- Врёшь, гадина! - я не хотел верить услышанному. - Врёшь! Моя Джесси жива, это я её оставил и предал, но она вернётся!
- Можешь добить меня, но от этого ничего не изменится - я убила её! Убила из ревности к тебе, эту паршивую счастливую неудачницу! Её больше нет, есть только я - твоя новая Джессика. И ты теперь убьёшь меня? Никакая муза не сможет любить тебя так, как я - только оставь мне жизнь, и я докажу тебе это!
Я взвыл, словно раненый зверь - она отняла у меня мою Джесси, мою славную Джесси, девочку мою, мою Музу...
- Это тебе за Джесси!
Нож с лёгкостью, словно в масло, вошёл между рёбрами. Она вздрогнула и вытянулась. Губы прошептали последним выдохом:
- Ты ещё вспомнишь меня, Серёжа...
Я поднялся, меня мелко и противно трясло. Не покидало ощущение, что это адское создание вот-вот оживёт, и всё повторится. Но она лежала неподвижно, вытянувшись на полу, как поверженная статуя. Она была, несомненно, красива, но в ней не было того, что было в моей погибшей Джессике - живого человеческого тепла. "Надо развязать ей руки" - почему-то подумалось мне. Опустившись на колени, я повернул труп Чёрной Музы набок и расстегнул ремень, которым спутал её. И совершил глупейшую ошибку. Едва я положил её снова на спину, Чёрная, в долю секунды согнувшись с невероятной ловкостью, ударила меня лбом точно в переносицу. Я рухнул навзничь, потолок завертелся вместе с люстрой вкруговую, словно детская карусель.
- А ты ещё наивнее, чем я полагала! - сказала она, стоя надо мной с ножом в груди. - Это у твоей Джесси было сердце. А у меня его нет, и не было от рождения. Она так легко умерла, жаль, что ты не смог этого увидеть.
Я содрогнулся, увидев, как она вытаскивает из своего тела нож. Края раны сомкнулись, не оставив никакого следа. Исчезали и пятна чёрной крови с её лица, таяли и потёки на полу.
- И всё же, ты достойно вёл себя, Серёжа - надо отдать тебе должное. - она тряхнула волосами. - Не всякий отважился бы так со мной обращаться. Просто я сегодня несколько не в духе, надо было бы начать с другого, - она обнажила прекрасной формы бюст. - Покойная сестрёнка была довольно болтлива, обмолвилась, что ты неплох в постели. Как я тебе?
- Пропади ты пропадом, паскуда... - простонал я с пола. - Тебе никогда с Джесси не сравниться!
- Неужели? А если так? - она расстегнула юбку и бросила на кровать. - Посмотри! Неужели я хуже? Или ты не можешь?
"Дрянь, дрянь, дрянь..." - крутилось вслед за головокружением в моём мозгу. "Бьёшь во всех смыслах ниже пояса, сволочь..." Она колыхнула грудями, провела ладонями по бёдрам, потом вверх... Подвох, в каждом твоём движении подлая уловка и подвох!
- Я же вижу, Серёжа, ты хочешь меня, уже против собственной воли хочешь! - она откровенно издевалась надо мной. - Я ведь могу дать тебе куда больше, чем моя глупая сестра! Достаточно сказать "да", и ты получишь и меня и творческое вдохновение! Только одно твоё слово...
- Сука! Я больше ничего не стану писать! - я прыгнул вперёд, стараясь ударить её головой в живот - откуда только взялись силы?
- И ты снова проиграл! - она стала полупрозрачной, моя голова не встретила ничего, кроме лакированной дверцы шкафа. Я успел только почувствовать, как лопается кожа на голове, расходясь от удара, и услышать её голос:
- Зря, Серёженька! Мы были бы такой неплохой парой - ты и я. До свидания - не "прощай!"
"Не прощу" - подумал я, теряя сознание...
*********
- Таааак. Всё не так плохо, - резкий свет всех трёх ламп люстры в глаза. Надо мной врач "Скорой". - Не тошнит, нет? Не мутит даже? Голова не кружится? Кружится, всё-таки? Болит? Ничего страшного - небольшое сотрясение. Что ж ты, герой, шкаф бодаешь? Давно пьём? Да нет, алкоголем не пахнет. Странно, если не "делириум тременс"... Пыхаешь, нюхаешь, колешься?
- Нет...
- Всё, зашили тебя уже - немного кожа разошлась. Чёрта увидел в шкафу, что ли? 
- Да нет. Хуже - "бывшую" свою.
"Бывшую". Этот монстр ещё вернётся, может, и не раз. Не зарекайся, Серый!
- Вроде, соображаешь - спецбригаду вызывать не будем. Но видно сразу - нервное истощение. Интернетчик?
- Креативщик.
- Понятно. Сам на кровать переползёшь?
- Попробую. - глаза врача и его лицо показались до неприятности знакомыми: глаза серые, будто стальные, острые, глядящие прямо внутрь меня. Острые, режущие, точно ланцеты, пронизывающие насквозь. Боже мой, где я мог видеть твои глаза, док? Я вспомнил! Теперь ты пришёл за мной?
Он посмотрел на меня пристально, будто оценивая. Вздохнул:
- Колите, Лилечка!
- Нееееет! Только не она!!!!
Глаза медсестры полыхали малахитовыми отсветами, точь-в-точь, как у моей ночной незваной гостьи. И то же лицо, страшное своей нетутошней, потусторонней красотой, склонившееся над моим...
- Руки ему держите, Лиля! Вот так!
Игла шприца вошла под кожу. 
- Вот так, боец. Сейчас поспишь, и всё пройдёт.
********
Я чувствую Её руку на моём лбу, отирающую пот, выступивший в ночном кошмаре. Я даже не знаю, сколько я спал и спал ли вообще, мне показалось, что эта ночь никогда не закончится.
- Ты давно здесь? Когда приехала?
- Вчера ещё, вечером. Ты спал, Серёжка. Мне такую жуть про тебя рассказали - разве так можно?
- Прости, что напугал... Всё тело болит, точно меня били целой толпой.
- Тебе надо спать сейчас - просто ты очень устал и перенервничал.
Она присела рядом со мной на кровать, печально вздохнув. Я повернулся к Ней лицом и взял Её за руку.
- Ты холодный, как ледышка! - Она зябко подёрнула плечом.
- Мне надо умыться - я весь взмок, и теперь мёрзну. Я сейчас.
Я поднялся, чуть качнувшись от слабости в ногах, и протопал в ванную. Взглянул в зеркало. Мертвенно бледное лицо страшно уставшего человека, с чернотой подглазий. "Почти как череп, так запали глаза..." - подумал я "на автомате", глядя на отражение. И только тогда ощутил несильную боль, будто от неглубокого пореза или ссадины, чуть пониже сердца. Всё же это не было только ночным явлением привидений - длинная царапина на коже между рёбрами. На руке - след от укола. Свежий шрам на голове. Вы были здесь, Чёрная Муза и Сероглазый Доктор - мои самые жуткие кошмары на всю оставшуюся жизнь.
Вернувшись в комнату, я сел рядом с Ней, прямо напротив. Только не плачь, очень Тебя прошу! У Тебя ведь такие красивые глаза!
- У меня к Тебе большая просьба. - я обдумывал это давно, но не знал, как сказать. - Стань моей Музой!
- Какой же ты всё-таки смешной, Серёжа! Ты обещал бросить свою писанину - сам же говорил.
- Ради Тебя - всё, что захочешь!
- Я знаю, ты всё равно будешь. Без сочинительства ты не сможешь уже. Хорошо - я стану твоей Музой, хотя и не знаю, каково это - быть Музой. Только пока не называй меня по имени, ладно? Всему свой срок.
- Пусть так и будет. - согласился я. - Спасибо Тебе!
- Не за что. И не пугай меня так больше, Серёжа! Чтобы я не ушла, испугавшись. Ведь Музу потерять легко - ты теперь это понимаешь.
Я понимаю. Теперь точно знаю. И не предам Тебя.
Я заметил, как Она едва уловимо чуть улыбнулась в темноте...
© Peccator 22.01.2007

Lister

Lister22 февраля 2011 12:31

Продать дракона
- А-А-А-У-У-у-у-у-иииии!!!
Боевой клич дракона, внезапно раздавшийся со стороны заднего двора, выбросил моё спящее тело из кровати, подобно боевой катапульте. Не дожидаясь пробуждения всего организма в целом, руки сами, действуя на отработанных годами рефлексах, ухватили с тумбочки оружие и выхватили из ножен меч.
- А-А-А-У-У-у-у-у-иииии!!!
Рефлексы это страшная вещь. Уж сколько лет минуло с тех пор, как я действительно представлял из себя эдакую машину для убиения! Два метра роста, весь сука в чёрных доспехах и с мечом в руке! Было время, когда не было счастья большего, чем врубиться в строй врагов, круша их налево и направо! А сейчас… Жалкое напоминание о былом величии… Столько лет прошло! Но, заслышав столь знакомый боевой клич, тело само отреагировало резким движением… и болью в пояснице…
Стоя абсолютно голым по средине свой комнаты с мечом в руках я, на конец, проснулся. Осознав данную мне в ощущениях реальность, я грязно и витиевато выругался. Тщательно извинившись перед Кралом за необоснованное беспокойство, я аккуратно вложил его в ножны и, накинув плащ, засеменил на улицу.
Когда я, в тапочках и плаще на босу ногу, вывалился на задний двор, дракон, старательно зажмурив глаза, тщательно набирал воздух в свою грудь для нового завывания.
- Гена!
Задрав свою бесстыжую чешуйчатую голову в черное зимнее небо, дракон не собирался отказываться он задуманного:
- А-А-А-У-у…
- ГЕНАБИЛИАТЬ!!! – рявкнул я во всё горло.
Дракон заткнулся и, выдержав драматическую паузу, приоткрыл глазки, соизволив изобразить на подлой морде своего лица осознание моего присутствия. Вот ведь, сука прорезиненная! Он же может мышь за дальним амбаром услышать, а тут, видите ли, хозяина не услышал с первого раза:
- Гена, ну что ты блажишь? Соседей ведь всех перебудил!- заискивающе порицательно пролепетал я.
- Ворона. – Категорическим тоном отрубил дракон.
- Что, ворона? – Холодная позёмка уже забралась мне под плащ и льдистой лапой решительно начала уменьшать моё рыцарское достоинство. А такая ситуация, ну ни как, не способствовала раскрытию моих умственных способностей.
- Ворона села мне на голову, когда я спал. – Голос Гены был полон упрёка и разочарования в правилах мироустройства.
- И ЧО? – Возопил я, уже не в силах сдерживать собственные эмоции. Холодно, же! Достал меня этот ходячий чемодан.
- Как это чо, хозяин? – В свою очередь возмутился дракон. – МНЕ! БОЕВОМУ ДРАКОНУ! НА ГОЛОВУ! ВОРОНА! СЕЛА!!!
Гена! Ну, оп же твою мать яйцекладущую! Тоже мне: «Боевой дракон»! Последний бой, в котором ты участвовал, был у нас лет двадцать с гаком назад. И я уже давно не тот самый «Неистовый рыцарь» Тёмного Братсва, а просто рядовой чиновник городской магистратуры. Да и ты уже далеко не «Страх Господен», а просто моё средство передвижения!
- Ген, ты знаешь, боюсь тебя разочаровать, но вороны ночью спят. – Я постарался максимально спокойно произнести эту фразу.
- Д-а-а-а-а-а-а-а? – Гена очень искренне попытался изобразить удивление. С возрастом его несносный характер начал меня очень сильно раздражать. Ощущение такое, что сильно мнительный пенсионер сейчас смотрит на меня своими желтыми глазами.
- Да, Ген, да. Спи спокойно.
- Ну, падлой буду, хозяин! Была ворона! Я тебе точно говорю – сундукоподобная морда дракона заискивающе залезла мне буквально подмышку. Он не собирался так легко сдавать позиции и отказываться от своих слов. – Здоровенная такая ворона. И долбанутая на пол туловища! Ишь, чо удумала? Боевому дракону - и на голову! Ещё бы насерила на меня, бесстыжая жопа в перьях!
Гена всем своим видом изображал крайнюю степень возмущения. Громко сопел, прядал ушами и рыл когтями землю. Только актер из него хреновый. Внимания ему, видите ли, захотелось. Скучно ему. Галоша старая!
- Тебе просто дурной сон приснился, Гена. Вороны ночью не летают. – Я был просто мистер педагогичность.
-Вот жешь, сука эдакая – пробормотал себе под нос Гена, утаптывая своё лежбище - Ночь, все нормальные вороны спят, а она одна, тварь, смерти ищет…
Ну, как с ним спорить!? Даже по молодости он никогда не признавал своих ошибок. А уж теперь-то! Я тяжело вздохнул и, плотней запахнув плащ, вернулся в дом. Вредный дракон, это вредный дракон. Тут и к Кэпу ходить не надо. Но что поделать?
Жена, сладко посапывая, продолжала безмятежно спать, как будто ничего и не было. Завидую её железным нервам. Бросив свой зимний плащ на стул, я забрался под одеяло. Зябко прижимаясь к любимым выпуклостям супруги, я продолжал думать о раздражающем поведении своего дракона.
Эх, были времена! Где только мы с Геной не побывали! В каких только битвах не участвовали! В самых дальних уголках королевства враги впадали в панику, заслышав идиотски-истерическое Генино: «А-А-А-У-У-у-у-у-иииии!!!». В отличие от остальных драконов, которые мужественными голосами рычали перед сражением, Гена блажил на всю округу, подобно новорождённому поросёнку. Но тот, кто видел нас в бою, уже никогда бы не засмеялся, услышав столь странный боевой клич.
Погрузившись в сладостные воспоминания о прошлом, я уже практически заснул, когда дикий вопль дракона опять выбросил меня из кровати. Чертыхаясь последними словами, я выскочил на улицу.
- Ну, какого хрена ещё с тобой случилось, а!!?
- Мужик! – плаксивым тоном заявил Гена, кивая в сторону улицы.
- Какой, к бебеням, мужик!!?
- Мимо проходил!
- И ЧО!!?
- Да хер его знает чо! Но он Т-А-а-к подозрительно на меня покосился… Может стырить меня хотел!
- Да кому ты нужен, придурок!!! – меня просто прорвало от раздражения. – Я тебя сам на улицу выставлю и денег любому заплачу, чтоб тебя забрали! Только нет у меня столько денег, что бы кого-то соблазнить на такую дурость!!!
- Ой, да подумаешь! – дракон демонстративно повернулся ко мне жопой и стал укладываться. – Пожалеешь ещё. Когда меня сопрут. Неблагодарный…
Пристально разглядывая филейную часть дракона, я сосредоточенно обдумывал различные варианты членовредительства этой ошибки природы. В конец меня он уже задолбал!
- Ещё раз вякнешь, я тебе ремень на морду намотаю! Понял? – категорично спросил я у драконьего хвоста.
- А если я задохнусь и умру? – ехидно поинтересовался Гена откуда-то из-под крыла.
- У тебя дыхало на затылке. От ремня не помрёшь. А мордой ты не дышишь, а только хрень всякую несёшь и соседей будишь!
- Буду я их! Буду!… Люблю свежее мясо. – Буркнул дракон и демонстративно перднул, завершая бесплодный диспут.
Вот-жешь, ядрён батон!!! Ну и что с ним делать? Ума не приложу! Ночь прошла более-менее спокойно, но сквозь сон я слышал, как Гена раздражённо ворчал и топтался в своём гнезде. А утром нам надо было на работу.
- Ген! Вставай. Поехали. – Я ласково потрепал дракона за ухо. Солнце ещё не встало из-за горизонта, но для зимы это явление нормальное. А я всегда встаю рано. Гораздо раньше, чем это было бы необходимо. Не люблю опаздывать. Даже на работу.
- Я сплю. – Моментально отозвался дракон, даже не изобразив подобие побудки.
- Ген, ну давай! Хорош придуряться! – я уже за оба уха его таскал, но всё было без толку.
- Отвали, хозяин. Я сплю. – Дракон переминулся на другой бок и демонстративно захрапел.
- Ген! А ножнами по яйцам? – ласково поинтересовался я.
Продолжая изображать из себя абсолютно спящее существо, дракон рефлекторно дёрнул хвостом, пытаясь прикрыть своё сокровище. Ну, ну! Там бы и трёх хвостов не хватило, чтобы закрыть эти великолепные шары. Излишне громко вздохнув, я пошел к задней части своего транспорта.
- Ой, ну встал я, встал! Чо, уже и шуток не понимаем? – Гена заворочался, шумно вздохнул, поднялся, в сладостной истоме расправляя свои крылья… и замер:
- Хера се!!! – Голос Гены был полон нешуточного удивления.
- Ну, что теперь ещё не так?
- Зима, хозяин!
- Да ну? Как неожиданно!– изумился я. – Ты прям как наш муниципалитет!!!
От ядовитого сарказма в моём голосе три сотни скорпионов должны были бы издохнуть одномоментно, но Гена сделал вид, что не заметил моего ехидства.
Всей грудью вздохнув морозный воздух, в котором кружились частые снежинки, Гена резко выпустил неслабый паровозик дыма из ноздрей и решительно заявил:
- Никуда я не поеду!
- Это почему? – вкрадчиво поинтересовался я, в то время как моя правая рука машинально потянулась к висевшему на поясе мечу.
- Снег на дороге! – Гена посмотрел на меня как на умственно неполноценного и разъяснил - Скользко! А у меня подковы лысые.
Дракон задрал свою заднюю ногу и преувеличенно тщательно принялся её разглядывать. Я потратил несколько секунд на борьбу с рукой, которая судорожно скреблась, пытаясь извлечь Крала из ножен.
- Мы пойдём очень медленно и аккуратно. – Стеклянным от напряжения голосом проговорил я.
- Ага, щаз! Прям всё бросил и медленно побежал! – Гена зарвался и явно не осознавал величину моего растущего гнева.
- Не-не-не, хозяин! Так не пойдёт. Я, значится, поскользнусь, ты таблом в дерево примешь, а я виноват? Да ну нафиг! Не-е-е-е, так не пойдёт! Или ты мне покупаешь зимние подковы, или я никуда не иду!
Грёбанная рептилия просто светилась от собственной принципиальности.
- Гена! – проскрипел я сквозь зубы, едва сдерживаясь. - Мне надо на работу. Сегодня заседание малого Совета, на котором я просто обязан быть!!! И если ты сейчас не заткнешься, и просто не встанешь под седло, то я…
Видимо Гена все-таки услышал в моем голосе отзвук отрубания тупым ржавым мечём кое-каких драконьих причиндалов:
- Да ладно тебе, хозяин! – дракон трусливо поджал переднюю лапу. – Чо ты бесишься-то? Пошли седло одевать. Только я тебе серьёзно говорю – дурная это затея на лысых подковах да по гололёду рассекать!
Я промолчал. Но это не значит, что я считал дракона не правым. Как раз наоборот. Я очень хорошо представлял себе все последствия такой поездки. Малейшая ошибка в управлении и неуправляемая многотонная туша сметёт всё на своём пути. Зрелище такое же страшное, как и его последствия. Только вот до получки ещё неделя, а денег осталось в притык. На жратву семье только хватит, ну и дракону естественно. Вот получу деньги и обязательно куплю зимние подковы. Хотя цены на них кусаются похлеще стаи бешенных боевых сусликов, безопасность она дороже:
- Ничего страшного, Гена. Когти то есть? Есть! Вот и будешь цепляться – миролюбиво проговорил я.
- Ч-О-о-о-о? – Дракон возмущённо выпучил глаза – Чтоб я, как последний крот, за землю держался!!? Хозяин! Ты за кого меня держишь, вообще? Не! Ну вы на него только посмотрите! Повернулся же язык у млекопитающего, такую чушь сморозить!!!
Я решительно проигнорировал прямое оскорбление. Если с ним ввязаться в словесную перепалку, то это реально может продолжаться до бесконечности. Гнусно проявив своё превосходство, я аккуратно наступил обутой в железный доспех ногой на любимый Генин мозоль на заднем левом мизинце.
- А-а-а-а! Сволочь!!! Живодёр!!! Гринписа на тебя нет!!! – завопил дракон во всё своё луженое горло.
- Заткнулся резко и стал в эстакаду! – взревел я. С ним по-другому нельзя. – Иначе призову Договор!!!
По большому счету, Гена мог бы в одно мгновение перекусить меня пополам лёгким движением челюстей. Или моментально превратить меня в кучку пепла своим огненным дыханием. Или переломать мне все кости, вместе с доспехами, одним нежным движением своего хвоста. И мой демарш с мизинцем для него не более чем понты комара, пытающегося пнуть слона. Но – ДОГОВОР!!! Магический контракт, межу человеком и драконом, который оформляло целое сонмище бесов, колдунов и чернокнижников, с применением самых свежих заклинаний, утверждённых на высочайшем уровне! Тут уже даже дракон ничего не мог поделать. И Гена это знал. Продолжая всячески стенать и занудствовать, он занял своё положенное место. Но сдаваться просто так он не собирался.
- Эх, жеж, блин! Что за жизнь такая? А вот Артуру, из Большого Дома на Кривом переулке, новую сбрую купили!
Стоя у седловой эстакады Гена, мечтательно задрал морду вверх и прикрыл глаза. – Заморская! Настоящая морёная кожа! И со стразиками!!!
Скосив свой подлый желтый глаз, дракон решил добить меня окончательно:
- Ручная работа, однако! А запах…!
Невольно скривив рожу от досады, я продолжил навьючивать на дракона дешевое казённое седло. Видел я эту сбрую. Охренеть, если честно! Роскошное ремесло! У меня поджилки затряслись, и слюна на камзол закапала от восхищения, когда я увидел это сокровище!!! Но стоит оно, как три моих месячных жалования! И я не могу позволить себе такой роскоши. Иначе, всему моему семейству придётся жевать варёную подошву сапога в течение полугода.
- Куплю я тебе зимние подковы, куплю! – проворчал я, будучи морально загнанным в угол. – Дай только жалования дождаться!
- Чо, правда!? Ух, ты!!! – Гена заметно повеселел. – Вот это другой разговор, хозяин! А то сразу по яйцам, блин, да по яйцам!!!
Дракон беззаботно начал что-то напевать жизнерадостное и пританцовывать. Я тяжело вздохнул. Вот так всегда. Сначала он все нервы повынимет, а потом спокойно может радоваться жизни. Просто бесит!!!
Я и сам знаю, что являюсь не самым лучшим из драконьих хозяев. Не считаю что другие хозяева счастливее, чем я, но золотых на своих питомцев они тратят гораздо больше меня. А я не имею такой возможности. У меня семья! Дом. Жена. Дети. Двое. Мальчик и… мальчик! И жена-то у меня умница, лапочка, красавица и хозяюшка, каких поискать! Всё в дом, всё в дом! Двадцать с лишним лет… Всё в дом тащит… Тащит и тащит… И всё ей мало! Клептоманка!!! ЧашкиЛожкиСалфеткиЗанавескиЛюстраДиванМульёнвскогоразного и ещё, блин, сумочку и перчаточки!!! Ну и детЯм, так же, всё самое лучшее. Камзолы ручной работы, самые лучшие преподаватели латыни и танцев. Рапиры от Гурбаса из метеоритного железа, которые дороже чем взятка городскому судье, уроки плавания и еженедельные балы в здании Городского совета… Я, конечно, тоже не в последнем рубахе хожу, и мои шелковые труселя потёртостями не просвечивают, но… Достало это финансовое балансирование!
На жену я не в обиде. Сам виноват. Это же я привез из последнего похода пленённую лично мной заморскую красавицу, моё сокровище и наказание! Променявши однажды вольность и богатство вольного рейдера на унылый уют семейного быта рядового чинуши, я знал, на что шёл. Уж в деньгах-то я точно проиграл полностью! А вот теперь ещё, я вынужден молча сносить откровенные издевательства животного, вся жизнь которого зависит от моей доброй воли.
Вскоре мы закончили облачение. Дракон мощно вздрогнул всем телом, глубоко вздохнул и выпустил из пасти многометровый огненный сноп, одновременно оглушающее пёрдя. Я брезгливо поморщился:
- Гена! А нельзя ли вот без этого!
- Без чего? – абсолютно наглым тоном поинтересовался дракон.
- Воздух обязательно портить?
- Не, хозяин, ну ты чо, реально издеваешься?
Дракон демонстративно продолжал фыркать пламенем и портить воздух своей задней оконечностью:
- Я-ж тебе не хилый единорог, который ест радугу и какает бабочками! - На этих словах он постарался выдуть самый мощный факел пламени и максимально отравить окружающее пространство. – Я, боевой дракон!!! Мне разогреться надо, перед дальней дорогой! Не могу я холодным двигаться.
Я беспомощно отошел на подветренную сторону. Какая дальняя дорога? Что за бред!? Тут всего-то минут двадцать неспешной езды! Да ну его к бесам!!! Просить его или спорить с ним – абсолютно бесполезно. Через пару минут, на заднем дворе дышать уже было абсолютно нечем. Но дракон реально разогрелся. Падающий снег стал исчезать за несколько метров от чешуйчатого тулова и волны тепла докатились до меня.
- Поехали, Ген. – уныло скомандовал я и взгромоздился в седло.
Ворота скрипуче поднялись и, бодро сотрясая землю, мы двинулись в путь.
Дракон, величественно выбрасывая ноги от бедра, вышел со двора и привычной дорогой двинулся в сторону магистратуры.
- И вообще, я не понимаю – дракон просто не мог молча двигаться. Ему обязательно надо было трындеть. Не важно о чём. Он мог говорить о чём угодно. И плевать он хотел на мои ответы. Вот и сейчас он продолжил тему, которая звучала уже десятки раз – Почему Гена?
Я тяжело вздохнул и промолчал. А дракон не унимался:
- Гена, это местное и плебейское имя. А я не местный и не простых кровей! Я, между прочим, заморский! Можно ведь было как-нибудь более благородно меня назвать. Генрих, например. Или Герберт… Не. Герберт это как ботана… Густав… Э-э-э-э, нет! Густав как-то по кулинарному звучит… Герболай… Ну, нет! Это вообще сюрр болезненный! Вот же угораздило меня по родословной родиться на букву «Г». Ну, я не знаю. Должна же у тебя быть фантазия!? Можно же было придумать мне более интересное имя!
- Ты зелёный, Гена – с некоторым злорадством произнёс я, прекрасно зная, что последует в ответ. Реакция дракона была ожидаема. Изогнув свою длинную шею, он с раздражённым выражением посмотрел на меня:
- Ой, вот только не надо в сотый раз рассказывать мне эту идиотскую присказку, о родине крокодилов! Достал ты меня с ней уже!
- Ты за дорогой-то следи, Ген. Не отвлекайся, ладно? А то поскользнешься, упадёшь, проблем получишь по самые помидоры! Оно тебе надо? – осадил я зарвавшееся транспортное средство.
- А я вот говорил, что нехрен по гололёду шарахаться на лысых подковах! – обиженно завопил дракон но, тем не менее, заткнулся и стал внимательней смотреть под ноги.
Празднуя маленькую победу в словесных препинаниях я, тем не менее, не забывал тщательно следить за дорогой. Это только кажется, что дракон обладает собственным интеллектом при движении по городу. Стоит слегка отпустить вожжи, как эта матёрая тварюга начнёт разгоняться до максимально возможной скорости! Силища-то в нем не мерянная, а энтузиазма больше чем в стаде спаривающихся кроликов. Как только эдакая животинка волю почует, так сразу глазки выпучит, хвост по ветру вытянет и начинает без устали молотить лапами подобно ветряной мельнице в сезон ураганов. И ему абсолютно без разницы, что сейчас он не в чистом поле и на битву спешит, а по узкой улице города двигается! Тут только возничий может остановить это безумие. А если не сможет, то многотонная туша, рано или поздно, слетит с дороги и начинает крушить фонарные столбы, сметать повозки вольных торговцев и калечить людей, случайно оказавшихся на её пути!!!
- Ой! Ой-ой-ой!!! – вдруг запричитал тоненьким голосом дракон и начал резко тормозить.
- Ну и что теперь? – холодно поинтересовался я.
- Живот болит …
- Жопой в кювет!!! ЖОПОЙ В КЮВЕТ!!! Быстро!!! – заорал я, изо всех сил орудуя шпорами и вожжами, судорожно озираясь в поисках путей бегства с места катастрофы.
Если ваш дракон жалуется на живот, то у вас есть два варианта. Либо вы успеваете убежать в соседнее поселение, которое находится во-о-о-о-о-н за той дальней горной грядой, либо вы лицезреете этот жуткий процесс вживую, моментально седея и впадая в глубокий депрессивный маразм.
По своей сути, дракон это безотходное предприятие. Со своими четырьмя основными желудками он способен переварить и усвоить практически любое биологическое образование. Хоть жаренную телячью тушу, хоть сырое сосновое бревно. Всё что не переварили желудки, попадает в особый подгорловой мешок, где остатки пищеварения полностью сбраживаются в огненную жидкость. Ну еще, конечно, попутно образовывается значительное количество разнообразных газов, которыми дракон щедро делится с окружающим миром. Так что когда Гена говорил, что не может не плеваться огнём и не пердеть, то он не врал. Это естественные для дракона биологические процессы освобождения от отходов процесса жизнедеятельности. Нам всем ещё очень сильно повезло, что драконы не вырабатывают гуано в количествах соизмеримых с поглощаемой пищей. Иначе драконий навоз мог бы стать основной и единственной статьёй государственного производства, а мы все были заняты только уборкой этого драгоценного продукта. А так только огонь и драконий пердёж. Никакой уборки, а только испорченный воздух. Но если дракон говорит, что у него болит живот, то это очень, ОЧЕНЬ серьёзно.
Когда-то, давным-давно, когда у меня ещё были живые недруги, то я имел несчастье стать свидетелем действительного желудочного отравления своего дракона. Пользуясь моей недолгой отлучкой, те самые недруги закинули Гене в вольер тушу лесного кабана, напичканного огромным количеством крысиного яда. Эта тупорылая скотина, ни разу не подумав своей головой, кабанчика схомячила за милую душу. А мне ничего не сказал. Неделю он мужественно терпел, а потом не выдержал и попросил вывести его за город, ссылаясь на боль в животе. Я тогда совсем молодой был, не опытный и ничего не заподозрил. Ну просит себе и просит. Может прогуляться захотелось и облегчиться слегка, мало ли. Но когда он добежал до дальнего оврага и начал серить, я понял в какую засаду попал. Гена дристал настолько сокрушительно и безудержно, что мне казалось, что ещё мгновение и он сам себя высрет наизнанку! Зрелище было страшное и отвратительное. Я практически оглох от громоподобных звуков издаваемых Гениной задницей и ослеп от едких миазмов его испражнений. Жуткое дело! А та куча, которую наделал дракон, явно нарушала закон сохранения массы и энергии, ибо была раз в десять больше своего производителя. Через несколько часов этой феерии, Гена рухнул, как подкошенный и я уже подумал, что он издох. Но он выжил. А я пять дней отпаивал его отваром колдуницы и только на шестой день едва смог накормить его одной единственной куриной ножкой… Да-а-а-а… Так что я очень и очень серьёзно отношусь к таким заявлениям дракона.
Развернувшись кормой к кювету, Гена вытянул хвост и с протяжным стоном громко испортил воздух. Зажмурив свои глазки, он сделал это ещё раз.
- Зря мы вчера в той харчевне хавали! – ворчливо сказал дракон, и ещё раз громко перданул – Там либо поросёнок был гриппозный, либо зерно забродившее. Точно тебе, хозяин, говорю!
Не знаю как там зерно, а вот в моей голове мысли явно забродили в нужном направлении:
- Слышь, Ген!? А что если я сейчас, со всей дури, врежу тебе по башке кулаком, то может животик перестанет болеть? – уж я то точно знаю, что забродившее зерно не может вызвать желудочного расстройства у дракона.
Гена прижал уши к голове, как нашкодивший кот и промямлил:
- Ой, ну чо сразу – по башке? Ну, показалось мне. Подумаешь… Всякий может ошибиться! – дракон изобразил вид оскорблённой невинности – Ща поедем!
Я зашипел не хуже подколодной змеи, которой наступили на хвост, но воздержался от дальнейших комментариев. Этот дракон явно испытывал недостаток острых ощущений и внимания. Ну, как? Как мне эту животинку в чувство привести?
Погруженный в отвлеченные размышления, я не сразу заметил грозящую лично мне опасность. А когда заметил, то было уже поздно. Ухватив вожжи покрепче, я потянул дракона вправо.
- Гена! – максимально нейтральным тоном я попытался привлечь к себе внимание. – Сворачиваем!
- Нет – отрезал дракон, даже и не думая реагировать на мои жалкие потуги.
- Как это нет, Гена? – я судорожно дёргал поводья, но дракон даже ухом не повёл.
- Хозяин! Ну, ты чо, не видишь?
- Вижу! Всё я вижу! Сворачивай, ГЕНАБИЛИАТЬ!!!
Моя паника была обоснована многолетним печальным опытом. Если видишь впереди толпу из трёх драконов – значит это засада. А сейчас впереди их виделось около десятка. Значит это уже не засада, а полный писец!!!
- Гена! Ну, давай объедем! – плаксиво заскулил я, уже не рассчитывая хорошее развитие событий.
- Да как это объедем? – дракон шага не сбавил. – Хозяин! Там братаны собрались! А ты хочешь, что бы я не в теме остался!? Там случилось что-то!
Я взвыл в полный голос, подобно псу, у которого яйцы к будке примёрзли:
- Да что тут может случиться!!? Опять один дурак другому дорогу не уступил!!? Гена! Я тебя как человека прошу! Давай свернём, а?
Если вам надо уговорить гору, что она должна уйти с дороги, то шансов у вас больше, чем отговорить дракона от его замыслов!!!
Аккуратно притормозив, Гена просунул голову между задницами своих собратьев. Ну, так и есть! Громадный выходец с Чёрных Гор на повороте зацепил крыло блондинистой драконихе. Ох уж мне эти крылья! Одно название только. При огромной массе дракона эти крылья были абсолютно бесполезными придатками. Рудименты. А проблем с ними…! Чуть какая стычка, так сразу крылья в лохмотья!. Была бы моя воля – купировал бы я эти крылья ещё в детстве. Толку в них никакого. Летать то драконы всё равно не могут. Но, нет. Гордость, понимаешь ли! Перед битвой они крыла эти свои бесполезные растопыривают, по бокам себя хлещут, противника типа запугивают. А как дело до драки доходит, так толку от них – ноль! А вот лечить и латать их потом, так это сплошные затраты. Порванное крыло дракону особого неудобства не доставляет, нет у них там нервных окончаний или кровеносных сосудов. Это у них что-то просто типа тонкой мозоли. Но внешний вид! Не один дракон не выйдет на люди, если у него крыло порвано. Вот и приходиться тратить кучу золотых на приведение в порядок этого бесполезного отростка.
Вот и сейчас. Стоят два придурка, морды друг от друга воротят. А остальные просто любопытствуют. Шипят, что-то на своём драконьем, носами тыкаются. И стоят. СТОЯТ, сволочи чешуйчатые! Выдернуть дракона из такого сборища это просто не реально! Легче бросить его и идти дальше пешком. Но за такие фокусы жандармы такие пени насчитают, что мало не покажется.
А вот и они, не к столу будут помянуты! Тролли из Драконьей Повелевающей Службы. Ходят вальяжно между драконами, вынюхивают у кого из хозяев кошель потолще. Вот уж где им равных нет! Грамоты наказные оформляют и презрительно левой ноздрёй соплю сморкают на всех. Рожи мерзкие, опухшие. Маленькие, заплывшие глазки. Лилово-бордовые щёки, с прожилками и бородавками. Нос не нос, а просто какое-то свиное рыло. Брюхо волосатое свисает до колен. Ножки кривые, копытца кургузенькие. А воняет от них так, что добропорядочный человек рядом с ними и срать даже не сядет! Полные выродки! Куда только герцог смотрел, когда отдавал им право между драконами дела решать? Не иначе как на ту циркачку молоденькую, которая потом родила от него. А эти недочеловеки мерзопакостные и рады пользоваться умственной ущербностью правителя. Сами-то и говорить толком не могут на человечьем языке, а туда же. Но - жезлы! Где эти твари берут эти магические полосатые жезлы? Никто не знает. Может из самой задницы преисподней достают? Даже договор между Человеком и Драконом ничего не в состоянии сделать с их магией. Драконы слушаются каждого взмаха проклятущей палочки! Эх, блин! Встретить бы этих троллей в чистом поле, да в бою справедливом! Ужо б я им кишочки то повынимал сушиться на солнышке! Но нет! Они твари трусливые и подлые. В честном бою их ни разу не видели. Только и горазды ошиваться в городе, где поединки запрещены для всех. Иначе их бы уже всех повыбили как заразу болезненную.
Закатив глаза, я постарался отключиться от настоящего. ПОШЛИ ВСЕ В ЖОПУ! Напрягаться бесполезно! Пока драконы не нашушукаются, всё равно никуда не сдвинемся. Нет смысла нервничать и напрягаться. Есть обстоятельства выше всех нас. Хорошо только одно. Я всегда заранее из дома выхожу. Гораздо заранее! Может только поэтому я, все-таки, не опоздаю на работу.
- Два средних кошеля золота! – Гена соизволил отвлечься от всеобщего шипения и довести до меня стоимость ремонта крыла. – И ещё неизвестно, сколько тролли себе возьмут.
- Сколько есть у хозяина, столько и возьмут – пробурчал я. От троллей ещё никто с золотыми не уходил.
Наконец драконам надоело мероприятие, и толпа потихоньку рассосалась сама собой. На работу я не опоздал, но из-за этой задержки пришлось искать свободное стойло уже где-то в третьем ряду. Все удобные места уже были заняты теми, кто предусмотрительно избежал попадания в засаду. Так тебе и надо! Злорадно подумал я, оставляя дракона в крайнем угловом стойле, которое продувалась всеми ветрами. Может так поумнеет! Хотя… Зачем себя обманывать?! Дракону абсолютно пофиг на ветер, а уж характер его теперь только могила исправит!
- Надеюсь, ты не собираешься свалить с работы пораньше? – Подозрительно поинтересовался припаркованный дракон, манерно жуя казённое сено. – А то знаю я вас, человеков. Так и норовите похалявить в преддверии нового года! А у меня вечерний променад, понял?
Зарычав сквозь зубы, я опрометью кинулся в здание магистратуры. Лучше бы дракон не напоминал мне про этот вечерний кошмар!
- Смотри! Без дураков там! – нагло крикнул дракон вдогонку.
День как начался неудачно, так же мерзко и прошел. На Совете похмельный бургомистр нес полную околесицу. Сетовал на внезапно начавшуюся зиму, жаловался на уменьшение поступления налогов, требовал повысить стоимость еды для драконов и возмущался наглостью горожан, которые отказывались давать взятки. Закончил тем, что в связи со сложившимися финансовыми обстоятельствами новогодние выплаты будут урезаны, а жалование на следующий год повышать не будут. Несмотря на недовольный ропот, резолюцию утвердили единогласно, а куда деваться? Попробуй вякни, в миг без должности останешься!
Оставшаяся часть дня была похожа на день открытых дверей в психушке. Безумные толпы людей, которые решили в последний предновогодний день решить свои вопросы табунами носились по коридорам магистратуры, размахивая бесполезными грамотами. Очумевшие толпы торговцев всех донимали своими прошениями о продлении лицензий или налоговым послаблениям. Потерянные пейзане, как слепые кутята, тыкались во все двери в напрасной попытке оформить какие-то бумажки. Но, учитывая последний рабочий день года, никто ничего не хотел делать. Все чиновники, в том числе и ваш покорный слуга, всеми силами пытался отфутболить навязчивых визитёров в другой департамент. В общем, к концу рабочего дня вымотались все – и просители и чиновники. Собравшись на последний перекур, мужики нашего отдела резко решили отметить окончательное пренебрежение к должностным обязанностям коллективной попойкой. Решение было категоричным и окончательным. Только вот оставался вопрос, что делать с драконом? После выпивки я в седло не сажусь. Это закон. Для меня. Тем более что тролли за версту чуют таких лихачей. Ежели поймают хмельного в седле, то пиши-пропало. Договор изымут, печать забвения на него на два года наложат и всё! Замучаешься кошели с золотыми таскать в жандармерию.
«А вот и пусть» - вдруг с холодной решимостью подумал я – «Хрен тебе, Гена, а не вечерний променад! Я, в конце концов, то же не пальцем делан! И если я решил сегодня надраться, то я это сделаю!» А дракона можно оставить и в служебном стойле. Это не возбраняется. Тем более что стражникам всё равно бродить по округе всю ночь. Так что без охраны не останется. А я устал. Я устал от его вечного занудства. А об одной только мысли о вечернем променаде у меня дико сводило скулы, а желчь просто начинала брызгать во все стороны.
А в загашнике у меня лежит, именно на такой животрепещущий случай, полувёдерный кувшинчик хлебного перегонного вина. Да и остальные пришли не с пустыми руками. Так что когда мы ближе к полуночи многоногой горланящей толпой вываливались из здания магистратуры, мне уже было море по колено.
Разошедшиеся в хмельном угаре мужики звали меня продолжить возлияния в ближайшем кабаке, но я, хотя и с большим трудом боровшийся в этот момент со всеобщим заблуждением о прямохождении человека, всё же решил заглянуть на стоянку для драконов. Не знаю даже зачем. Просто на рефлексе, наверно. Стоянка была практически пуста. Гена стоял ровно в углу своего стойла неподвижный как каменное изваяние и хранил такое же самое презрительное молчание.
- А мы вот тут… как бы… И-и-и-К!!! Твой жеж дивизион налево… - многозначительно заявил я в спину дракона, хватаясь за ограждения стойла, что бы не пасть, в буквальном смысле слова, на землю. Гена продолжал сохранять монументальную неподвижность.
- И не сметь орать на хозяина!!! Я тут сам всё решаю! Пнятно? Хочу пить и буду! А не захочу и то же буду! Ибо сила воли! Не хочу, а заставлю самого себя! Я себя могу заставить делать даже то, что не хочу! Пнятно? А ты… И-и-и-К!!! Да что ж это такое?!... А ты прекрати раскачивать землю, когда я с тобой разговариваю! А то я… а то я … Я, чо-то падаю, а то… - меня штормило не по-детски. Я уже и не помню, когда я так надирался в последний раз.
- Мы пропустили променад – тихо сказал дракон, не поворачивая головы. – Последний променад в этом году.
Хотя в этот момент я слабо ощущал вообще какую-то ни было связь с окружающим миром, но ключевое слово я уловил:
- Мы? МЫ-Ы-Ы-Ы?!! – я задохнулся в пьяном возмущении, выпученными глазами обведя окрестности, в поисках этих самых «мы». – Да я лично просто ненавижу этот ваш ПРО-МЕ-НННАД!!!
Последнее слово я выплёвывал буквально по слогам, пытаясь вложить максимально возможное, для человеческой речи, презрение к самому этому слову. Только вот пьяный язык весьма значительно понизил пафос моего негодования.
- Гена! Ты бы только знал! – самой задушевной, для вусмерть бухого человека, интонацией произнёс я – Ты бы знал, какая гадость... Какая гадость, этот ваш променад!!!
Перебирая руками по ограждению, я попытался приблизиться к морде дракона, что бы высказать ему всё в глаза, но Гена даже не пошевелился, продолжая смотреть куда-то в ночную даль. Ну а мне-то пьяному - пофиг абсолютно на чужие чувства! Я продолжил изливать своё возмущение.
- Вся вот эта ваша толпища драконов выходит на главную улицу, – мой голос дрожал от возмущения. – Выстраивается в ряд по три или даже по четыре и начинает эдак неспешно и вальяжно шествовать!
Я отпустил ограждение и на непослушных ногах постарался изобразить это шествие. Кончилось это, конечно, моим моментальным падением. Стоя на четырёх костях я понял, что чувствую себя гораздо уверенней. Ага! Это даже будет убедительней! Попеременно передвигая руки и ноги я, впавши в транс перевоплощения, топтался по стойлу, продолжая свято верить в наглядность изображаемого процесса.
- А какая вонь стоит!!! Гена, ты хоть раз задумывался какая стоит вонь во время вашего променада!? Уже через десять минут дышать становится нечем. Глаза щиплет! Слёзы ручьём! Башка трещит! То расстояние, что я пешком за двадцать минут пройду не напрягаясь, вы за час проходите! И шипите, и пердите… - кажется зря я попытался последнее слово изобразить в натуре! Теперь ещё и штаны стирать… А да и чёрт с ними! Пьяный сраму не имёт, а завтра будет только завтра. – Вот нахрена это всё, а? Нахрена нужен этот дибильный променад? Ответь мне, Гена!
Дракон молчал. А я бушевал ещё долго. Что говорил – не помню. Помню только, что высказал наверное всё что думаю. И наверняка ещё много чего лишнего… Кончилось это только тогда, когда капралу ночной стражи надоели мои пьяные стенания и он, заметно превысив свои должностные полномочия, приказал стражникам усадить меня в повозку частного извозчика и отправить домой…
Как я попал домой, в свою постель, я не запомнил вообще. Разум заботливо стёр эти, наверняка страшные, картинки из моей памяти. Наверное, чтобы я не умер от угрызений совести прям сразу. Всю ночь я практически не спал, а маялся каким-то пьяным кошмаром. Часто просыпался и поначалу не мог понять, где я, кто я и почему я не слышу такого привычного сонного сопения своего дракона. Голова кружилась, мысли разбегались во все стороны и я ни как не мог сообразить, ну почему же я не слышу своего дракона! Потом я отрубался, что бы через несколько минут опять проснуться в холодном поту не слыша своего дракона. Жена, не выдержав таких издевательств, сбежала в другую комнату, предварительно высказав всё, что она думает, глядя на пьяную скотину в моём лице. Правда разум и эти слова тоже стёр из моей памяти, но это он уже просто озаботился здоровьем моей благоверной. Ибо в противном случае я должен был бы её просто убить…
Пробуждение было ужасным. Поскольку я практически не спал, то и степень моего самочувствия не улучшилась ни на грамм. Болело всё. Мне было настолько плохо, что я даже не знал какой из способов самоубиения мне подошел бы наилучшим образом. То, что супруга была на меня зла до беспредельности, я осознал сразу, как только открыл глаза. Но следом за этой мыслью пришло осознание факта оставления Гены на служебной стоянке… Сжав гудящую голову руками я закрыл глаза и тихонько застонал. Кретин! Дибил! Дибил и алкоголик!!! Как я мог так поступить? Если бы я трезвый, вчера встретил себя пьяного, то таких бы люлей навалял этому уроду, что мало бы не показалось!
Пока я предавался самобичеванию не в силах даже подняться с кровати, послышался звук открывшейся двери и чьи-то уверенные шаги.
- Держи. Полегчает – мой старый оруженосец был категоричен и непреклонен.
Я откры

Lister

Lister 2 марта 2011 12:40

Война будущего. Как это будет.
Периодически как хомячки в жэжэ, так и люди достаточно бывалые в реале, высказывают одну и ту же мысль.
Типа, "если на эту страну нападут, то ей пиздец, никто за нее воевать не будет, армия в развале, воевать некому, народ будет идеть и ждать".
Это настолько заебало, что я решил высказатся.
Мой дорогой друк.
Позволь мне обрисовать тебе подобный расклад.
Вот допустим, НАТО нанесло первый удар. Частью ядерный, но в основном - нет.
Ну наши там вяло в ответ, получилось плохо, танки переходят границу, передовые части опрокинуты, смяты, частью уничтожены, бегут на восток. Сопротивление минимальное, "Абрамсы" прут на Москву.
Вот тут начинается некоторое расхождение между представлениями хомячков и реальностью.
На самом деле, когда подобная тема осознается где надо, случится следующее.
В твою дверь позвонят.
Открыв ее, ты увидишь похмельного мента, еще более похмельного летеху и пару содлат.
Тебе вручат повестку, и скажут, что приказом Верховного главнокомандующего ты призан на военную службу. И должен собрать вещи и выйти из хаты прямо сейчас, иначе тебя арестуют.
Понимая, что их больше, и они вместе сильнее, ты подчиняешься, и одетый во что попало, с парой смен белья и носков выйдешь во двор.
Там будет стоять автобус. Старый и покоцанный. Или два.
В нем будут сидеть твои соседи - те самые, которых ты каждый день видел на парковке, когда приходил туда за своей "Короллой" утром.
...Вас свезут в ближайшую учебку. Они сейчас не считаются учебками, но восстановить недолго.
Правда, в казармах будет нехватать окон, и укрываться ночью придется матрасом, но это не смертельно.
Тебя наскоряк обучат. Ты выроешь пяток-другой окопов "в рост". Отстреляешь три-четыре сотни патронов из АК, несколько десятков раз кольнешь штыком иссохшееся чучело.
Кинешь муляж гранаты. Раз десять.
Один раз тебе придется бежать по полю под взрывы петард, на ходу стреляя холостыми.
Потом тоже самое ты сделаешь ночью, под висящими в небе осветительными снарядами - не до конца понимая, что ты делаешь.
Там, правда, будут парни, которые сделают по два десятка выстрела из граника. Но ты - нет.
А потом, Вас погонят на войну.
Такие как ты в условленном месте всретят других - которые стреляли из пушек, вытащенных со складов хранения - на одной из них ты увидишь клеймо "1956".
Потом подтянутся третьи - у них будут конфискованные на "гражданке" КамАЗы и ЗиЛы, которые наспех кисточками перекрасили в оливковый цвет.
Среди Вас будут ходить старшие командиры - кадровые, которых прислали вами командовать, и когда тебе удастся увидеть какими глазами они смотрят на тебя, ты будешь видеть страх и жалость.
Рядом будут такие мобилизованные, которые уже тянули срочную, и ты с жадностью будешь выспрашивать у них обо всем подряд, инстинктивно понимая, что не знаешь того, что тебе необходимо для выживания.
У тебя будет обшарпанная стальная каска - не такая, которую ты видел по телеку до войны.
У тебя не будет броника - на тебя его просто не хватит. У тебя будут кирзачи вместо ботинок. Но хоть тебе не советская форма достанется - среди вас будут и те, кому выдали шинель, а может и галифе.
В последний день приедет хмурый седой генерал с толстым животом. Он вручит вашему командиру знамя, скажет, что теперь вы все - 105-я мотострелковая бригада, и должны гордо нести это имя. Он надеется, что Вы выполните свой долг.
Регулярная армия, где были настоящие танки и настоящие солдаты, у которых были нормальные кевларовые каски и ботинки, уже погибла, корме вас никого нет.
Утром Вам дадут противотанковые средства - кому повезло, одноразовые РПГ, тебе старые и тяжелые противотанковые гранаты, две штуки.
У системного администратора, который будет следующим в списке после тебя, вообще будет карабин СКС вместо автомата. И он такой будет не один.
Потом Вы на своих реквизированных грузовиках, таща на буксире старые пушки выйдите в район развертывания.
Соседние колнны побомбят, ты будешь видеть сгоревшие машины и трупы, но вы успеете развернуться на местности и окопаться.
Вам додут водку, и вы будете по очереди прикладываться к сивушной бутылке, потому, что вам забыли выдать кружки.
А дальше ваще с миру по нитке собранное воинство будеть останавливать орды высокотехнологичных танков, роботов, вертолетов, и самолетов. Вокруг будет огненный ад, в последнюю секунду перед первым взрывом на твоих позициях ты с ужсом наконец-то осознаешь, насколько враг сильнее.
А потом они перейдут в атаку, и ты будешь останавливать их своим автоматом и парой гранат. А сисадмин - карабином и одной гранатой. И будет казаться, что все.
И знаешь, что парень?
Ты их остановишь. Да, да, это ты именно и сделаешь, а потом ты еще раз их остановишь в другом месте, а потом ты погонишь их обратно, и помяни мое слово, воткнешь флаг в развалины их столицы.
А если тебя убьют, то это сделает сисадмин. А если его тоже убьют, то тот, похожий на голубойа типок, который продавал телефоны в магазине напротив. А если его убьют, то тот ублюдок, которого ты пиздил за то, что он ссыт в подъезде. Если не ты, то кто-то из них сделает это обязательно.
Просто потому, что их НАДО будет остановить, потому, что в тот день, когда их не остановят, Вселенную накроет тьма, потому, что это будет конец человечества. Потому, что это будет конец всего вообще.
Ты вспомни, их всегда останавливали. При том, что они всегда были сильнее. И в этот раз эта честь выпадет тебе, хомяк.
Потому, что больше никого нет.
Удачи.
http://timokhin-a-a.livejournal.com/80165.html

Lister

Lister 2 марта 2011 12:42

Если завтра война-II
Вечером ты едешь с работы в маршрутке домой. У водилы играет какое-нибудь «Русское радио». Вдруг песня Стаса Михайлова обрывается и после короткого джингла, диктор новостей вещает с запинками невычитанный текст срочного сообщения. Он говорит о том, что в 17 часов по Московскому времени был нанесён ракетно-бомбовый удар по городам Москва, Санкт-Петербург, Калининград, Курск, а так же ядерный удар по городам Новосибирск, Челябинск, Магнитогорск, Владивосток. Разрушены тактическими ядерными ракетами Саяно-Шушенская, Красноярская, Братская, Усть-Илимская, Волгоградская гидроэлектростанции, диверсионными группами повреждены реакторы Балаковской, Белоярской, Билибинской, Калининской, Ленинградской, Смоленской, Курской, Нововоронежской атомных станций. Взорван газопровод Уренгой-Помары-Ужгород на участках стыковки Ухта-Пунга, и в 15 километрах от реки Илеть в Волжском районе. По предварительным данным атаку произвели объединённые силы НАТО с территории Польши, Норвегии, Турции и Южной Кореи. В 17 часов 22 минуты по Московскому времени Россия нанесла ответный ракетно-ядерный удар по городам Осло, Варшава, Гданськ, Анкара, Стамбул, Сеул. Так же по неутонченным предварительным данным потери среди гражданского населения составили около 12 миллионов человек убитыми и раненными. Все вооружённые силы России приведены в боевую готовность, производится всеобщая военная мобилизация…
Приехав домой, ты бежишь к телевизору, включаешь его – по всем центральным каналам ГЦП – останкинской телебашни и всего телецентра уже не существует, местная телестанция вещает о возможности ядерного удара по вашему населённому пункту и дядька в погонах указывает всем спускаться в подвалы и бомбоубежища. Из соседней комнаты выходит жена и 5-летний сын с зелёнкой на лице (ветрянка). Жена с удивлением смотрит на телеэкран, а сын подходит к тебе и просится на руки. После минутного оцепенения ты лезешь в шкаф за паспортом и военным билетом, берёшь все деньги, мобильный телефон, зарядку, бежишь к холодильнику и вываливаешь оттуда все, что попадёт под руку, даже мороженную курицу и пельмени из морозилки. Потом в два присеста оказываешься на балконе – там картошка, капуста, консервация. В хлебнице – хлеб, в пенале – спички, соль, крупа, сахар, аптечка. 10-литровый баллон воды – не полный – доливаешь из крана. Жена одевает ребёнка, берёт из комода бельё, зачем-то крем для рук и духи. Ты сваливаешь все пожитки в большую клетчатую сумку и пластиковый мешок. Две жестяные кружки, алюминиевая кастрюля, сковородка, столовый нож, складной нож, несколько столовых ложек и вилок, консервный ключ. Потом берёшь в охапку несколько трусов, носков и пару футболок, вязаную шапку. Жена уже одета, выгребает из трюмо свидетельство о рождении ребёнка, золотые украшения, расчёску, заколки, берёт с журнального столика пару фотографий, сумочку, флакон дезодоранта. Ты зашёл в ванную – бритва, мыло, шампунь, полотенца, в туалете выгреб всю туалетную бумагу. Две под завязку набитых сумки уже стоят в прихожей. На часах 17.51. Жена зашла на кухню, перекрыла газ, закрыла форточку. Ты вывернул пробки из счётчика и, выйдя в подъезд, закрыл квартиру на все замки. В подъезде уже слышны шаги соседей. Сверху кто-то тащит огромный баул с пожитками, внизу слышен звон бьющегося стекла – кто-то выронил трёх-литровку с огурцами. Ты спускаешься на улицу, но на выходе из подъезда сталкиваешься с участковым и тремя в военной форме – комендатура. Они остановили тебя и ещё пятерых мужиков из твоего подъезда. Потребовали предъявить паспорт и военный билет. Ты без энтузиазма выполняешь их указания. Жена испугано смотрит на происходящее, сын рассматривает автоматы на плечах у солдат. Ты просишь офицера проводить жену до некоего ближайшего бомбоубежища (хотя сам совершенно не знаешь его местонахождения) и обещаешь прийти на сборный пункт через пол-часа. На что он категорически против. Он требует, чтобы ты взял с собой «кружку-ложку-смену белья-харчи на два дня» и следовал за ним. Все твои соседи уже роются в своих баулах и нехотя выполняют приказ. Ты следуешь им. На душе полный облом. Почему-то вспоминаешь, о том, что ты не сообщил начальнику, что завтра не выйдешь на работу и инстинктивно тянешься к мобильнику – связи нет. Собрав нехитрый скарб ты виновато целуешь жену, сына, потом опять жену, просишь у неё прощения, что не сможешь дотащить тяжёлые сумки до бомбоубежища и обещаешь позвонить или написать, когда прибудешь в часть. Потом всей толпой вы идёте к автобусам, стоящим в соседнем дворе. Там уже собралось человек 40-50. Все молчат и курят.
Поехали в сборный пункт. Проезжая через центр города, ты видишь толпы первых мародёров, громящих магазины и ларьки. Милицейские патрульные машины проезжают мимо них, не обращая никакого внимания. У них есть дела поважнее – они едут спасать себя. Там уже тысячи мобилизованных, стоят, сидят, лежат на газоне перед входом. Военком бегает как угорелый по коридору, слышны переклички. Из бокового входа уже выходят и садятся в грузовики все, кто прошёл моб-учёт. Садятся быстро, машины так же быстро их увозят. Через час подошла и твоя очередь. Два окна, проверка документов, штамп в приписном удостоверении. В этот момент отрубается электричество во всём здании. Поднимается недовольный гул. Через минуту заработал аварийный генератор. Все ждут, пока запустятся компьютеры. Спустя пару минут весь конвейер снова заработал.
Итак, ты едешь в старом бортовом ЗиЛ-130, без тента, без лавок. Все в кузове сидят повалом. Вас человек 30. Среди которых почти все, кому за 30 лет. Куда везут – вы не знаете. Через полтора часа вас привозят в какую-то захолустную казарму бывшей танковой учебки. Это где-то в лесу. Какой-то низкорослый капитан командует построение на поросшем бурьяном плацу. Капитан писклявым голосом произносит штампованную речь о том какой враг коварный и внезапный и что нам предстоит пройти короткий курс огневой и тактической подготовки. На всё – про всё 3 дня. В каптёрке тебе выдают пахнущую плесенью форму. Размер вроде бы твой, но рукава коротковаты, идёшь к прапорщику, тот тебе находит гимнастёрку побольше. Штаны пятнистые, гимнастёрка хаки, ботинки 42 размер, хотя у тебя 40,5. Надеваешь на две пары носков. Ремень с пятиконечной звездой и надписью «ДМБ 1985 В/Ч 36654». Все, кто уже в форме идут строиться. Ты в последний раз прошарился по всем карманам «гражданки», сгрёб мелочь и отдал шмотки в каптёрку. Жалеешь, что не успел дома переодеться во что-то попроще. Жаль «найковскую» ветровку и «экковские» туфли. Смотришь на часы: 20.24. После короткого построения все идут в бывшую столовку. Там только что подвезли сухой паёк. Получаешь всё по списку. Кипяток ещё не подвезли. Но тебе есть совсем не хочется. Суёшь всё в сумку.
Ночь провёл в спорт-зале, так как в казарме места нет. Выдали матрасы и одеяла. Ни белья, ни подушек. Ночью было холодно – всё-таки ещё середина апреля. Почти никто не спал. Утром все идут в столовку. Длинная очередь. Ты в третьем «заходе». Баланда из квашеной капусты, пшённой каши на комби-жире. На второе – тушёная капуста и пшёнка, чай (даже сладкий). Хлеба почти нет. После «завтрака» построение. Пришёл лейтенант – типа командир роты. Командир взвода – молодой прапорщик. Пришёл капитан и провозгласил, что ты теперь боец российской армии и находишься в подчинении этого лейтенанта отдельного мотострелкового полка, такой-то роты. Потом «вольно» и ты идёшь получать оружие. Тебе достался АК-74. Покоцаный приклад с затёртыми надписями. Видно только «1976». Сам автомат 1974 года. Ствол был заменён. Получаешь три магазина патронов в выцветшей солдатской сумке (противогаза нет), штык-нож, облупленную флягу без чехла.
После получения оружия снова короткое построение, перекличка и все строем идёте на стрельбище. Там, на ржавых столах под присмотром инструктора выполняете неполную разборку автомата на время. У тебя полторы минуты (за сколько лет уже можно и позабыть, как собирать боёк и пружину). Потом, отстреляв ростовые мишени, так же строем идёте в расположение части. А там вновь прибыло пополнение.
Внезапно звучит сирена. Из штаба выбегает какой-то полковник и с ним ещё два майора. Полковник истошным голосом орёт «1-5-я роты – по машинам!» Ты вспоминаешь, что ты из третьей роты, бежишь в спорт-зал, пытаешься найти свой вещь-мешок, находишь и бегом на улицу. Там уже все лезут на бортовой «Урал», к нему прицеплен лафет, укрытый тентом. Ты пытаешься угадать, что под ним, но так и не можешь. Когда уже все сели и машины тронулись, ты видишь взгляды твоих соратников: они, так же как и ты в недоумении по поводу пункта назначения и устройства, укрытого тентом. Колонна из 11 «Уралов» во главе с БТР несётся по грунтовой дороге на юг. Пыль и тряска не самое страшное, что тебя донимает. Тревога и безызвестность застряли где-то в животе.
Двадцать минут лихой гонки и вот колонна подъезжает к мосту через какую-то небольшую реку. Сначала короткая остановка, все смотрят, что там за мостом. Виден чёрный дым и запахло горелой резиной. Твой «Урал» медленно объезжает сгоревший БМП, потом ещё один. На обочине видны лужи почерневшей крови, россыпи гильз крупнокалиберного пулемёта, каски, клочья окровавленного бронежилета. Очевидно, убитых и раненых уже собрали. Колонна едет дальше. Но, проехав около километра снова остановка. Приехали. Все прыгают с машин и без построения идут колонной вдоль дороги. Впереди два сгоревших Т-90. У одного из них взрывом оторвало башню, и она лежит метрах в двадцати от него. Вдалеке слышны разрывы снарядов и хлопки орудийных выстрелов. Низко над головами с грохотом пронеслись два СУ-27. Они летят туда, где слышны взрывы. Над горизонтом стоит огромная дымовая завеса. Твоя рота переходит на бег. Слышен неровный топот ботинок и сапог, кто-то кашляет и харкает соплями. Пробежав так метров триста, темп бега резко падает. Ротный подгоняет, но никто его не слушает. Вскоре все перешли на шаг. Одышки, кашель, матюки.
Вдруг в ста метрах впереди разрыв снаряда. Все камнем падают на землю. Лейтенант командует: «все в лес, очистить дорогу». Вся рота, как стадо муфлонов в три прыжка прячется за деревьями. В этот момент на том месте, где было твоё отделение, разрываются две миномётных мины. Слышно, как закипает хвоя – это горячие осколки и шрапнелевая начинка разлетается среди деревьев. Слышен чей-то крик. Всё-таки кого-то зацепило.
Через минуту все выходят к дороге, выносят раненого солдата с окровавленной ногой и лицом. Вот и первая потеря. Лейтенант приказывает остановить кровотечение и перевязать. Четверо солдат несут раненого в «тыл». Ты подумал, почему не тебе дали приказ тащить его в тыл, ведь ты был рядом.
Тем временем с той стороны, откуда вы пришли, над дорогой поднялась пыль – пошли танки. Твоя рота отошла от дороги, чтобы пропустить колонну. Ты, судя по огромному столбу пыли, думал, что там их много. Но прошло всего две боевых машины. И вы пошли следом за ними. Через пятьсот-шестьсот метров лес кончился. Впереди поле и дорожная развилка. Рассредоточившись по обеим сторонам дороги лейтенант приказал окопаться. Радист с длиннющей антенной за плечами что-то передавал в «штаб». Сапёрной лопаты у тебя нету и ты ждёшь, пока твой товарищ отроет себе «полный профиль». Это заняло где-то минут сорок. Земля сырая, но копать тяжело. Откопав окоп примерно по колено, ты замечаешь, что мозоли сорвал почти до крови. Тогда ты берёшь из вещь мешка грязные носки, надеваешь их на руки как варежки и продолжаешь копать.
Вдруг где-то справа, куда уходит дорога, раздался грохот. Противник начал арт-подготовку. Снаряды летели навесом – била гаубица. Плотность огня не высокая, да и ложатся снаряды метрах в пятидесяти позади линии окопов. Через минуту всё прекратилось. Но потом снова раздались взрывы, теперь уже впереди. Это длилось примерно минуты две. Все сидели на дне окопов, боясь высунуть нос. Земля дрожит, высохший на весеннем солнце грунт осыпается на дно окопа. Наконец всё стихло. Слышен крик лейтенанта: «Вилка! Всем отступить на сто метров от окопов и постараться окопаться, живо выполнять!» Вся рота, в том числе и ты, влезли из окопов и побежали назад от развилки, ближе к лесу. Но не все успели. Как раз в этот момент снова начался арт-обстрел. Последним трём бойцам не удалось отбежать от окопов и их накрыло взрывом. Ты залёг за деревом и не поднимаешь головы. Взрывы примерно в ста метрах впереди, но тупой звон осколков о стволы деревьев очень сильный. На этот раз тебе страшнее, чем тогда у дороги. Через минуту снова всё стихло. Лейтенант командует возвращение в окопы. Ты с опаской встаёшь, осматриваешься и идёшь к своему окопу. По дороге видишь красное месиво, врытое в землю, куски обмундирования, расколовшийся приклад автомата. Понимаешь, это один из тех троих, кто не успел отойти к лесу. А впереди лежат ещё двое. Их не разорвало, но тела все изрешечены осколками. У одного перебит шейный позвонок, и голова неестественно откинута назад. Ты пытаешься в нём узнать кого-то знакомого, но не удаётся – всё лицо – сплошной свекольного цвета волдырь. Ты не помнишь, как очутился в окопе. Присел на дно. Чтобы не думать о только что увиденном, хочешь чем-то себя занять. Осмотрел автомат, отложил. Полез в вещь-мешок, поковырялся, нашёл мобильник. Включил. Батарея почти разряжена, связи нет, но ты запускаешь «Порно-Тетрис». Через некоторое время уже и из других окопов слышна музыка. Кто-то включил mp3. Слева доносится «Белая стрекоза любви», а справа «Леди Гага». Лейтенент: «Отставить музыку, вы чё, совсем охуели!» Слышно ржание в окопах, но музыку выключили. Лейтенант снова: «Нужны добровольцы, необходимо произвести разведку вглубь фронта до километра. Прапорщик Савельев, набирай группу из пяти человек. И пиздуйте вдоль дороги. В бой не вступать. Бинокль у сержанта Карпенко. Время выполнения задания 20 минут». Ты не идиот, тебе что, больше всех надо? Савельев – молодой, лет 25-ти, «прапор» прошёлся вдоль окопов и быстро набрал «добровольцев». Тебе повезло, тебя он не выбрал. Все шестеро пошли вперёд вдоль дороги, выстроившись за прапорщиком в колонну. Они быстро скрылись за холмом. Примерно через три минуты после этого из-за холма послышались автоматные очереди и несколько взрывов. Всё длилось секунд двадцать, а потом стихло. Все, кто был рядом с тобой, высунули головы из окопов и как суслики стали всматриваться в ту сторону, откуда слышались раскаты короткого боя. Прошло двадцать минут, но никто не вернулся. Прошёл ещё час. Никого. Лейтенант по рации пытался связаться со штабом, но никто не отвечал. Откуда-то впереди послышался стрёкот вертолёта. Он приближался. Все инстинктивно попрятались в окопы. Через мгновение из-за холма на бреющем полёте пронёсся америкосовский вертолёт AH-1G в натовской раскраске. Примерно метрах в 20- над окопами, подняв вихри пыли. И так же внезапно исчез за лесом. Ты так толком и не смог его рассмотреть. Лейтенант с квадратными глазами выскочил из окопа и заорал: «Всем, блять, в лес, суки, щас пиздец нам будет!» И вы опять побежали в лес. Сзади ты уже слышишь грохот возвращающегося по кругу вертолёта. Едва забежав в лес ты услышал громкий треск пулемётов и визг пуль. Со свистом вертолёт пронёсся над пустыми окопами, вздымая земляные фонтаны от пуль. Пройдя один заход, вертолёт так же быстро улетел. Ты медленно вышел к своему окопу. Вечерело. Где-то высоко в небе пролетел натовский «беспилотник». В 22.00 температура воздуха опустилась до нуля. Огонь лейтенант разжигать запретил и все замёрзли как собаки. Ты, чтобы забыть про холод окоченевшими руками ломал хлеб и запихивал себе в рот, запивая ледяной водой из фляги. А к полуночи прилетел тот самый AH-1G. И ты наконец понял, что такое полный пиздец. С термосенсором на борту, он вас перещёлкал как сайгаков на сафари. Из роты только ты, лейтенант и ещё двое ребят, из тех, кто помоложе успели добежать, да и то вас ещё долго щемили между деревьев. И когда тебя уже всего трясло и глючило от страха, ты нашёл в себе мужество выйти из-за дерева и точно прицелиться. Три короткие очереди по два-три выстрела… Вертолёт с протяжным воем и свистом упал в ста метрах от леса, прямо на дорогу. Пилот так и не смог посадить вертолёт с повреждённым курсовым винтом.
Взрыва, как показывают в голливудских фильмах, ты не увидел. Просто искры, столбы дыма, едва различимые в ночной мгле. Через минуту, ты набрался храбрости, и осторожно подполз к упавшей машине. Слышно было шипение перегретого двигателя и стон пилота, запах горелой элктро-изоляции. Ты встал в полный рост и со всей силы, наотмашь ударил пилота прикладом в лицо. Тот моментально замолк. Потом ты выхватил из его окровавленной руки пистолет и потащил пилота из кабины. Вытащив из кармана мобильник, ты осветил его разбитое лицо. Так ты впервые увидел врага. Это была молодая девушка в тёмном лётном комбинезоне. Ёе светлые волосы выбились из-под шлема и от неё пахло духами! Ты в шоке. Но вскоре шок сменился ярой беспощадной ненавистью. Ты бросил её возле вертолёта и начал бить ногами в живот. Прибежал лейтенант и с трудом оттащил тебя от этой проклятой суки, но всё же ты успел в последний раз зецепить её ботинком по лицу. "Это тебе от моего Димки! Пацан просил тебе передать привет, сука!" Постепенно ты успокоился. "Хоть согрелся", - подумал ты, и на душе стало как-то спокойнее. Это был твой первый бой, из которого ты вышел живым, из которого ты вышел победителем. А впереди тебе останется… возможно ещё несколько дней.
(С) Михаил Шелепов.

Lister

Lister 3 марта 2011 12:13

Если завтра война-III

Американский журнал Wired испуганно пишет:

Россия обладает единственным в мире оружием, гарантирующим ответный ядерный удар по противнику даже в том кошмарном случае, если у нас уже некому будет принимать решение об этом ударе. Уникальная система контратакует автоматически – и жестоко.
Представьте себе самый страшный вариант. Мир, балансировавший на самой грани войны, рухнул. Терпение «западных демократий» истощилось, и по территории Советского Союза был нанесен упреждающий ядерный удар. Смертоносные ракеты стартовали из шахтовых пусковых установок, с подводных лодок и самолетов. На города и военные объекты обрушилась вся мощь многих тысяч боеголовок. И пока советское руководство в шоке и панике выясняло, что же случилось, не ошибка ли это, и как исправить положение – исправлять было уже нечего. Основные мегаполисы, промышленные и военные центры, пункты управления и связи уничтожены единым массированным ударом. Могучий ядерный арсенал СССР просто не успели использовать: команда не поступила, и в отсутствие руководящего центра опасный соперник слеп, нем и неподвижен.
Но в тот самый момент, когда генералы НАТО поднимают победные бокалы, происходит нечто невообразимое. Замолчавший, казалось, навсегда противник будто ожил. Тысячи ракет устремились в сторону западных стран – и не успели генералы добить бутылку шампанского, многие из них, прорвав с такими усилиями выстроенную противоракетную оборону, стерли с лица земли крупные города, военные базы, командные центры. Никто не победил.
Так сработала система «Периметр», получившая в западной прессе леденящее душу название «Мертвая рука», последний довод советского (а теперь – и российского) государства. Несмотря на многочисленность и разнообразие выдуманных фантастами «машин судного дня» (Doomsday Machines), гарантирующих возмездие любому противнику и способных достать и гарантированно уничтожить его, только «Периметр», видимо, существует реально.
Впрочем, «Периметр» — система, хранящаяся в таком строгом секрете, что и относительно ее существования имеются некоторые сомнения, а все сведения о ее составе и функциях стоит принимать с большой долей сомнения. Итак, что же известно?
Система «Периметр» запускает автоматический массированный ядерный удар. Она гарантирует старт баллистических ракет подводного, воздушного и шахтного базирования в том случае, если противником будут уничтожены ВСЕ пункты, способные отдать приказ об ответной атаке. Она полностью независима от остальных средств связи и командных систем, даже от пресловутого «ядерного чемоданчика» системы «Казбек».
Система была поставлена на боевое дежурство в 1985 г., а пятью годами позже модернизирована, получила название «Периметр-РЦ» и прослужила еще 5 лет. Тогда, в рамках соглашения СНВ-1 она была снята с дежурства – и текущее ее состояние неизвестно. По одним данным, она может быть снова «включена» после того, как истечет срок действия СНВ-1 (это случится уже в декабре 2009 г.), а по другим – она уже возвращена в действующее состояние.
Считается, что работает система так. «Периметр» находится на постоянном боевом дежурстве, она получает данные от систем слежения, в том числе – и от радаров раннего предупреждения о ракетном нападении. Судя по всему, у системы имеются собственные независимые командные посты, ничем (внешне) неотличимые от множества аналогичных пунктов РВСН. По некоторым данным, таких пунктов имеется 4 штуки, они разнесены на большое расстояние и дублируют функции друг друга.
В этих пунктах действует самый главный – и самый засекреченный – компонент «Периметра», автономная контрольно-командная система. Считается, что это – сложный программный комплекс, созданный на базе искусственного интеллекта. Получая данные о переговорах в эфире, радиационном поле и другом излучении в контрольных точках, информацию систем раннего обнаружения запусков, сейсмической активности, она способна делать выводы о факте массированного ядерного нападения.
Если «обстановка назрела», система сама переводится в состояние полной боеготовности. Теперь ей требуется последний фактор: отсутствие регулярных сигналов со стороны обычных командных пунктов РВСН. Если сигналы не поступали в течение некоторого времени – «Периметр» запускает Апокалипсис.
Из шахт на волю выпускаются командные ракеты 15А11. Созданные на базе межконтинентальных ракет МР УР-100 (стартовая масса 71 т, дальность полета до 11 тыс. км, две ступени, жидкостно-реактивный двигатель), они несут особую головную часть. Сама по себе она безвредна: это – радиотехническая система, разработанная в Петербургском политехническом. Эти ракеты, поднимаясь высоко в атмосферу, пролетая над территорией страны, транслируют пусковые коды для всего ядерного ракетного вооружения.
Те действуют также автоматически. Представьте себе стоящую у причала подводную лодку: почти весь экипаж, находившийся на берегу, уже погиб, и только несколько растерянных вахтенных подводников на борту. Внезапно она оживает. Без всякого вмешательства извне, получив от строго секретных приемных устройств сигнал на запуск, ядерный арсенал приходит в движение. То же происходит и в обездвиженных шахтовых установках, и на стратегической авиации. Ответный удар неизбежен: излишне, наверное, добавлять, что «Периметр» спроектирована так, чтобы быть особо устойчивой ко всем поражающим факторам ядерного оружия. Надежно вывести ее из строя практически невозможно.
Представьте полностью автоматизированную систему уничтожения в глобальных масштабах. Такую как «Скайнет» из фильмов о Терминаторе или даже абсурдную «Машину Судного дня», которой хвалился Доктор Стрейнджлав. Что это: «Секретные материалы» по-советски? Или существует возможность того, что эта система есть на самом деле?
«В СССР была разработана система, которая стала известна под названием «Мертвая рука». Что это означало? Если на страну совершалась ядерная атака, а Главнокомандующий не мог принять какое-либо решение, среди межконтинентальных ракет, которые были в распоряжении СССР, находились такие, которые могли быть запущены по радиосигналу системы, командующей боем», - говорит доктор инженерных наук Петр Белов.
Используя сложную систему сенсорных датчиков, измеряющих сейсмическую активность, воздушное давление и радиацию, чтобы определить, не нанесен ли по СССР ядерный удар, «Мертвая рука» обеспечивала возможность запуска ядерного арсенала без того, чтобы кто-либо нажимал на красную кнопку. Если бы связь с Кремлем была потеряна, а компьютеры установили факт атаки, коды запуска были бы приведены в действие, что дало бы СССР возможность нанести ответный удар после своего уничтожения.
«Система, которая может быть автоматически активирована по первому же удару врага, на самом деле необходима. Само ее наличие дает врагам понять, что даже в случае уничтожения наших командных центров и системы принятия решений, у нас будет возможность нанести автоматизированный ответный удар», - сообщил бывший начальник Главного управления международного военного сотрудничества Министерства обороны РФ генерал-полковник Леонид Ивашов.
Во время Холодной войны у США был свой «запасной вариант» под кодовым названием «Зеркало». Экипажи постоянно находились в воздухе на протяжении трех десятилетий с заданием контролировать небо, если контроль над землей будет утерян вследствие внезапной атаки. Основное различие между «Мертвой рукой» и «Зеркалом» в том, что американцы полагались на людей, которые бы их предупредили об атаке. После Холодной войны США от данной системы отказались, хотя до сих пор непонятно, существует ли советская версия. Те, кто об этом знают, избегают говорить на эту тему.
«Я не могу говорить об этом, так как не знаю о текущем состоянии дел», - говорит Ивашов.
СПРАВКА:
Система "Периметр" со своей компонентой "Мертвая рука" была принята на вооружение в 1983 году. Для Соединенных Штатов это не стало секретом, и они всегда с особым вниманием отслеживали испытательные пуски ракет. Поэтому когда 13 ноября 1984 года испытывалась командная ракета 15А11, созданная в Днепропетровске, в КБ "Южное", все средства американской разведки работали в очень напряженном режиме. Командная ракета и была упомянутым выше промежуточным вариантом. Ее планировалось использовать в том случае, если полностью прерывалась связь между командованием и ракетными подразделениями, разбросанными по всей стране. Тогда-то и предполагалось отдать приказ из Главного штаба в Подмосковье или с запасного командного пункта в Ленинграде на пуск 15А11. Ракета должна была стартовать с полигона Капустин Яр или с мобильной пусковой установки, пролететь над теми районами Белоруссии, Украины, России и Казахстана, где дислоцировались ракетные части, и передать им команду на взлет.
В ноябрьский день 1984 года именно так все и произошло: командная ракета выдала команду на подготовку и пуск с Байконура Р-36М (15А14) - ставшей впоследствии легендарной "Сатаной". Ну а дальше все произошло, как обычно: "Сатана" взлетела, поднялась в космос, от нее отделилась учебная боеголовка, которая поразила учебную же цель на полигоне Кура на Камчатке. (Подробные технические характеристики командной ракеты, если этот вопрос заинтересует кого-то особо, можно узнать из книг, которые в последние годы в обилии издаются на русском и английском языках.)

Однако тогда, двадцать лет назад, американцы знали далеко не все о системе управления РВСН. Подробности о "Периметре" и "Мертвой руке" стали им известны только в начале 1990-х годов, когда на Запад перебрался кое-кто из разработчиков этой системы. 8 октября 1993 года газета "Нью-Йорк тайме" опубликовала статью своего обозревателя Брюса Блэйра "Русская машина Судного дня", в которой впервые в открытой печати появились сведения о системе управления советскими (тогда уже - российскими) ракетными войсками. Впервые же было сообщено и ее название - "Периметр", когда-то сверхсекретное, а теперь известное всем, кому надо и кому не надо. Тогда же в английский язык вошло и понятие dead hand - "мертвая рука" применительно к ракетной технике.

(с) Тырнеты

Lister

Lister 4 марта 2011 14:42

Предательство


Глава 1. Сын
Алексей был на седьмом небе от счастья. Подумать только! Сегодня утром он стал отцом! Наташа родила ему сына. Как он ждал этого события, как надеялся, что у них с Наташей родится именно сын. Нет, Алексей не говорил ни Наташе и никому из близких, что хочет непременно сына. Но с того самого дня, когда месяцев семь назад Наташа сообщила ему о том, что у них будет ребёнок, Алексей думал только о сыне. Как бы боясь сглазить, навредить волшебному таинству зарождения ребёнка, он гнал от себя эти мысли, но каждый день ожидания начинался с них. И еще Алексей думал о том, что сына он непременно назовёт Серёжей. Вернее сказать, эти два слова – «сын» и «Серёжа» – в его сознании были неразрывно связаны и как бы отождествлялись, и на то были весьма веские причины. С этим именем в жизни Алексея были связаны и самые радостные, светлые дни и годы, и самые трагические часы и минуты, и самые тяжелые переживания…
…И вот теперь его мечта сбылась. Телефон, который Алексей безжалостно терзал всю ночь, набирая уже наизусть выученный номер роддома, наконец, принес ему долгожданное известие. Еще не совсем осознавая значение услышанных слов, он переспросил:
– Алло! Девушка, вы не ошиблись, действительно родился мальчик? Это вам звонит муж Кузнецовой Натальи, – для чего-то сообщил Алексей, как будто это уточнение могло повлиять на достоверность информации.
– Да вы не сомневайтесь, папаша, – с чуть заметной иронией ответил женский голос в трубке, – у нас все четко. Вот записано черным по белому: Кузнецова Наталья, шесть сорок утра, мальчик, вес – четыре сто, рост – пятьдесят пять сантиметров. Так что еще раз примите мои поздравления.
Алексей смутно помнил, как выскочил из дома, как остановил машину, как покупал цветы и фрукты на рынке и как потом подъехал к роддому. Все это время в голове пульсировало единственное слово: сын! сын! сын!…
Люди, встречавшиеся Алексею в это утро, не всегда были с ним приветливыми и учтивыми (впрочем, как и всегда), но сегодня ничто и никто не могли испортить ему настроения. «Они просто не знают о том, что сегодня родился мой сын» – думал он с чувством определенного превосходства, прощая все и всем сразу.
Однако в приемной родильного отделения ощущение собственной значимости несколько поубавилось. К окошку выстроилась небольшая очередь посетителей, в основном мужчин, с цветами и передачами. Пришлось и Алексею занять очередь за коренастым, невысокого роста мужчиной с залысинами на коротко стриженой голове.
Передачи принимала полноватая женщина средних лет. На вопрос Алексея о том, как себя чувствует Кузнецова Наташа и новорожденный, ответила быстро и четко, как хорошо отлаженный автомат:
– И мамаша, и ребенок в полном здравии.
В передачу он вложил поспешно написанную записку с первыми пришедшими на ум словами: «Люблю! Обожаю! Спасибо за сына. Теперь я отец – а это так здорово! Крепко целую. Навеки твой – Алексей. Да, чуть не забыл. Как послать телеграмму твоим? У меня нет адреса. Ещё раз целую и жду вашей выписки».
Алексей, сам не веря в положительный ответ, всё же спросил женщину, принимавшую передачу:
– А увидеть её никак нельзя?
– Отчего же нельзя, – обыденным голосом ответила женщина, – она в восьмой палате. Это со двора, третий этаж, четвёртое окно с правой стороны. Идите во двор и ждите, а я передам, чтобы её позвали к окну.
Куда идти, Алексей понял не сразу. Выйдя на улицу, свернул за угол и оказался в просторном дворе, засаженном клёнами и елями и покрытом густой, слегка пожухлой от солнца травой. Около здания, под окнами, трава была вытоптана. Здесь стояли человек восемь мужчин, в основном молодые люди, и три женщины. Очевидно, окна в палатах открывать не разрешали, и все, стараясь, чтобы их услышали за окнами новоиспечённые мамы, громко кричали: «Валя, как самочувствие, как девочка». «Лена, тебе привет от мамы»…Но слышимость, видимо, была никудышная, поэтому слова «дублировались» усиленной жестикуляцией.
Алексей вычислил нужное ему окно и стал ждать. Через несколько минут в окне появилась Наташа. Она выглядела уставшей и измученной, но несмотря на это, лицо отражало жизненную энергию, а глаза, одновременно грустные и радостные, – познание сокровенных тайн бытия. Её утомлённый и светящийся облик чем-то напоминал лики святых, изображаемых на иконах, вглядываясь в которые мы пытаемся раскрыть для себя истоки и смысл жизни.
– Наташа…, – Алексей растерялся, не зная, что сказать, а сказать хотелось так много. По дороге в роддом он мысленно обращался к ней, повторяя самые нужные слова. Его переполняли чувства благодарности, нежности, жалости и любви к этой измученной бессонными ночами и муками родов молодой женщине, которая несколько часов назад стала матерью его сына. Но вместо заветных слов Алексей произнёс дежурные, пригодные на все случаи жизни фразы: «Как дела, как самочувствие…?»
Наташа помахала ему рукой и жестами стала показывать на ухо, давая понять, что ничего не слышит. Потом к ней подошла женщина в белом халате и что-то сказала. Наташа протянула ей свёрнутую конвертиком бумагу, женщина приоткрыла форточку и бросила ее за окно. Алексей понял, что это записка, адресованная ему. Легкий листок отнесло ветерком в сторону, и Алексею пришлось его догонять. А когда он снова вернулся на прежнее место, откуда лучше всего просматривалось окно, Наташи уже не было. Видимо она неважно себя чувствовала, решил Алексей, вот медсестра и увела ее в палату.
Он ещё какое-то время постоял в неопределенности у окна. Наташа больше не появлялась, и Алексей медленно побрел к выходу. Развернув листок, начал читать. «Алёшенька, миленький, у нас всё в порядке, и сынишка, и я чувствуем себя нормально. Пошли телеграмму моим. Адрес найдёшь в моём чемоданчике, что находится в гардеробе внизу. Твои сынишка и Наташа». Он несколько раз перечитал записку и остановился в раздумье: «Что делать дальше?» Алексей вдруг вспомнил, что по рассказам его родителей, он и сам родился в этом самом девятнадцатом роддоме, и что когда-то, лет двадцать пять назад, его отец возможно так же стоял под этими окнами…
Спешить было некуда. На фирме, в которой Алексей работал, он накануне оформил недельный отпуск.
Чтобы доехать до метро, Алексей пошел на трамвайную остановку, которая находилась почти напротив церкви «Петра и Павла». В этой церкви более двадцати лет назад крестили годовалого Алексея, поэтому она казалась ему особенно близкой и таинственной. К тому же с этим крещением вышла особая, можно сказать, трагикомическая история. Отец Алексея на тот момент был ярым атеистом, а потому противником крещения. А бабушка Алёши по материнской линии – напротив, была очень даже богомольной женщиной. Она-то и организовала это самое крещение, причём втайне от отца. Вспоминая эту историю, десятки раз пересказанную ему родными, Алексей невольно улыбнулся.
На пути к дому, в трамвае, а потом в метро, все мысли и чувства были там, в роддоме, за теми наглухо закрытыми окнами, в одном из которых стояла бледная, уставшая, но счастливая Наташа. Он уже представлял, как будет встречать Наташу и сынишку – Серёжу, когда их выпишут, как возьмёт на руки завёрнутый в одеяльце сопящий теплый комочек своей кровиночки…
Глава 2. Николай
В переходе между станциями «Третьяковская» и «Новокузнецкая» его взгляд невольно остановился на камуфляжной форме инвалида. Тот сидел в коляске и просил милостыню «на протезы». В последние годы переходы метро заполонили различного рода попрошайки. Были среди них и «воины-интернационалисты», и «участники чеченской войны», и «беженцы» с малолетними детьми, и убогие старушки, и дородные дяденьки в церковных рясах, собиравшие на «храм», и многие другие.
В прессе и на телевидении неоднократно появлялись сообщения о том, что попрошайничество в Москве стало прибыльным бизнесом, и многие из тех, кто стоят и сидят в переходах с «протянутой рукой» далеко небедные люди, и что этот прибыльный бизнес организует и контролирует своя мафия. Поэтому Алексей довольно скептически относился к различного рода «попрошайкам». Не то, чтобы он вообще не подавал, но делал это выборочно и довольно редко. Исключение, как правило, составляли люди в камуфляжной форме. Алексей, конечно же, понимал, что и проходимцы могут носить такую форму, но совесть не позволяла ему пройти мимо.
Алексей нащупал в кармане несколько рублей мелочью и поспешно положил их в плоскую картонную коробочку, привычно отметив про себя характер ранения и степень увечья. Одна нога отсутствовала почти до колена, у второй не хватало полступни вместе со всеми пальцами, на левой руке изуродована кисть и отсутствуют два пальца, лицо посечено осколками. «Наверняка подорвался на мине», – сделал заключение Алексей. Он уже отошел от инвалидной коляски, когда что-то знакомое почудилось ему в облике искалеченного молодого человека и заставило остановиться. Алексей на секунду замер и повернул назад. Вглядевшись повнимательнее в лицо инвалида, он неуверенно произнёс:
- Николай…Мышляев…Ты ли это?
Погруженный в себя тот, видимо, не замечал всего, что происходит вокруг. На оклик встрепенулся и, посмотрев на Алексея, радостно, но с иронией произнёс:
- А, «зёма»… Любитель женских фотокарточек… Забыл как тебя величать…Кузнецов, кажется?…
- Да, да! Я Алексей, Кузнецов, вспомнил!?
- А то как же, конечно, помню. Рад тебя видеть в полном здравии. А я вот, видишь…, - Николай сделал жест правой здоровой рукой, подняв её к лицу и плавно опустив до ног, как бы показывая свои увечья, - не уберегся. Вот такие, «зёма», дела.
Алексей вдруг вспомнил, каким был Николай раньше, когда тот приносил ему в больничную палату копию фотокарточки с изображением двух девушек-снайперов, и проникся жалостью и состраданием к этому бывшему красавцу, весельчаку и добродушному парню. Алексею захотелось сделать что-то хорошее этому почти незнакомому, но, в силу сложившихся обстоятельств, ставшему ему близким человеку.
- Слушай, поехали ко мне в гости, - сказал Алексей решительно, - здесь недалеко, до станции «Царицыно».
- Нет, не могу. Я же не просто так здесь…сам по себе…, - пытался найти нужные слова для объяснения Николай. - Короче это моя работа, и у меня тоже есть план, который надо выполнять, и своя отчётность. Да и покидать рабочее место, как говорится, чревато…
- Я помогу тебе с выполнением плана и постараюсь уладить…, - Алексей не мог ещё представить, что надо уладить, какие могут возникнуть проблемы у Николая, если он покинет своё, как он выразился «рабочее место»…. - Ну, в общем, я постараюсь всё уладить. Понимаешь, у меня сегодня радостный день. Можно сказать праздник. Жена родила мне сына, и я стал отцом. Понимаешь? Есть повод расслабиться. Да и за встречу не мешало бы выпить.
Николай помолчал, осмысливая предложение и доводы Алексея, а потом, видимо что-то решив, заговорил:
- Сын говоришь? Это здорово. Поздравляю. Рад за тебя. Дочка тоже неплохо, но для отца сын, несомненно, лучше. Я тоже мечтал о сыне, да вот… пока не складывается …
Алексей почувствовал, что уже не может оставить Николая здесь в метро одного со своей бедой, и решил позвать его к себе. Посидеть, поговорить, дать ему возможность излить душу, да и высказаться самому, а если получится, то чем-то помочь.
- Коля, я тебя очень прошу, поехали ко мне. Нам обязательно надо поговорить. А твои проблемы с «рабочим местом» я потом улажу.
- А, была не была. Короче, «зёма», кати меня к себе.
Уже в подъезде своего дома Алексей осознал, насколько не приспособлены наши российские дома для инвалидных колясок. Ему стоило немалых усилий затянуть коляску с отнюдь нелёгким Николаем на площадку с лифтом. «А если бы он жил в пятиэтажке, где нет лифта, да к тому же на четвёртом или пятом этаже. Тогда как? – подумал Алексей и сам же ответил, - тогда инвалид-колясочник становится пожизненным узником в своей квартире. А сколько сейчас по всей России таких невольных узников». В доме, где жил Алексей, грузового лифта не было, а в обычный коляска въезжать не хотела. Только приложив недюжинное усилие, ему удалось буквально втрамбовать коляску в лифт.
- Вот видишь, «зёма», сколько со мною хлопот. Но раз вызвался, то терпи, - назидательно заключил Николай, когда они уже оказались в лифте. Я ведь и сам ходить могу. Левая нога у меня почти здоровая, только пальчики поотшибло. Да вот костылей с собой нет. Их у меня забирают, когда я спускаюсь в метро, чтобы не смущали подающих, и ещё, чтобы я не мог бегать в самоволку.
- Как в самоволку? - не понял Алексей.
- Ну… как тебе объяснить попроще. Понимаешь, на костылях я могу пойти в палатку или в магазин и потратить часть собранных денежек на себя. Купить, например, какой-нибудь жратвы, взять чекушечку водочки или бутылочку-другую пивка. А по условиям моего контракта этого делать не положено. Поэтому все средства моего, так сказать, индивидуального передвижения изымаются, чтобы не было соблазна. Вот я и сижу целый день как скупой рыцарь. Деньги есть, а тратить не моги.
- Какой контракт? Я что-то не пойму…
Лифт уже давно остановился. Двери открылись в ожидании, когда пассажиры покинут кабину.
- Ладно, «зёма», давай вытаскивай меня отсюда. Ты, я вижу не в курсе, а понять это без стакана трудно. Потом объясню…
Алексей и Николай сидели в уютных креслах за журнальным столиком, стоявшим посредине комнаты. Столик был заставлен наспех собранной Алексеем закуской, бутылками с фруктовой водой и водкой. В центре дымилась сковорода с яичницей. Алексей налил в хрустальные стопки «Кубанскую» водку, а в раскрашенные ярко-красными розами высокие тонкостенные стаканы фруктовую воду.
- Ну что, давай за нашу встречу, - предложил он Николаю, поднимая свою стопку.
- А может за сына?
- За сына мы выпьем обязательно, но первую я предлагаю за встречу.
- Ну, ладно, давай за встречу, - согласился Николай.
Закусывая выпитую водку свежими овощами и яичницей, Николай с нескрываемым интересом рассматривал комнату. Наконец он не выдержал и сказал с явным одобрением.
- А ты, я вижу, не хило устроился. Квартирка как картинка.
- Это моя жена, Наталья, постаралась, - не без гордости пояснил Алексей. - Уж больно она любит, чтобы в квартире было уютно и красиво.
В старенькой однокомнатной квартире, в которую Алексей и Наташа вселились вскоре после свадьбы, когда-то проживала Алёшина бабушка. Стараниями Наташи порядком обветшавшее жильё превратилось в уютный, комфортный уголок, резко контрастировавший с запущенным подъездом дома. Наташа сама подбирала и покупала обои, шторы, линолеум, плитку для ванной и кухни и другие необходимые для основательного ремонта материалы. Когда всё было закуплено, а старая мебель из квартиры перекочевала частично на свалку, частично на дачу к Алёшиным родителям, Наташа наняла рабочих – двух женщин и одного мужчину примерно сорока-сорокапятилетнего возраста. Она объяснила Алексею, что это её земляки, приехавшие в Москву на заработки, и что они рады любой работе, поэтому ремонт квартиры обойдется, по столичным меркам, очень дёшево. Также тщательно, можно сказать скрупулёзно, Наташа подбирала мебель для их квартиры. Она объездила десятки мебельных магазинов и салонов пока не нашла то, что, на её взгляд, было нужно. Раздвижной диван, два удобных кресла, журнальный столик с изящно изогнутыми резными ножками, платяной шкаф, сервант, книжный шкаф с выдвижным столиком для письма – всё это удачным образом вписалось в общий интерьер шестнадцатиметровой жилой комнаты и создавало обстановку удобства и уюта.
То же можно было сказать и про кухню, ванную, туалет и прихожую. Правда здесь доминировала функциональная рациональность – почти все вещи и предметы, соответствуя самому изысканному вкусу, имели практическое предназначение,
- Повезло тебе с женой. И из квартиры сделала конфетку и сына тебе родила. Чего еще надо?
– Если по честному, то в этом плане мне грех жаловаться. А сын – так это просто подарок судьбы. Я по-настоящему счастлив сегодня, – немного расслабившись, Алексей уже не пытался скрыть своей радости. Хотя ему было немного неловко демонстрировать свое состояние перед сослуживцем, у которого, видимо, судьба сложилась не совсем удачно.
– Ну, а теперь выпьем за сына, – предложил Николай.
– За сына, – вдохновенно поддержал Алексей.
Немного подкрепившись уже остывшей яичницей, Николай спросил:
– Имя то сыну уже подобрал или ещё думаешь? Говорят, в жизни человека многое зависит от того, какое ему дали имя. К примеру, назовешь ребенка Орлом, то и по жизни он будет стремиться летать красивой и гордой птицей, как бы стараясь оправдать свое имя. А назовёшь Вороной, то и жизнь сложится соответственно – будет этот ребенок всю жизнь каркать и делать мелкие пакости окружающим. Хотя сама по себе ворона птица умная и хитрая – своего никогда не упустит.
– Ну, ты и загнул. Послушать тебя, то получается так: назовешь ягненка волком, и из него вырастет волк. Так что ли?
– Я не про животных и птиц. Они все от рождения уже готовы к своей животной жизни. Цыпленок, как его не называй и не воспитывай – всё одно станет курицей. Так же и другие животные. А человек рождается ни к чему не приспособленный. Его всему обучать надо как бы заново. Поэтому, если он попадет в волчью стаю, то будет, как Маугли, с волками кости грызть, а попадет к баранам, или назовут его бараньим именем, то он, в конце концов заблеет и начнет травку щипать. Поэтому называть детей своих надо достойными именами и обращаться уважительно. Это я вычитал в одной интересной книжке про имена, забыл, как она называется.
– В этом я с тобой согласен. Человеческое достоинство в одночасье не приобретешь. Наверное, и от имени здесь что-то зависит, но, я думаю, больше от воспитания и от среды, в которой человек живет. А что касается моего сына, то имя ему было определено задолго до рождения. Я, как только узнал, что моя Наташа беременна, сразу решил: если родится сын, назову его Сережей.
– Ну что ж, очень даже приличное имя. Но только почему именно Сережей? Есть какие-то причины, или тебе просто нравится это имя? – продолжал допытываться Николай.
Очевидно, под впечатлением недавно прочитанной книги про имена, он был готов обсуждать эту тему до бесконечности.
– Само имя мне нравится однозначно. Но причина в том, – Алексей замолчал, раздумывая: стоит или не стоит рассказывать, в общем-то, случайному собеседнику о своём, сокровенном. Потом, видимо решившись, продолжал:
Друга моего Серёгой звали. Мы с ним вместе росли почти с пелёнок. Как познакомились в детском садике, так до самой его гибели не разлучались. А погиб он можно сказать из-за меня.
–Как из-за тебя? – вырвалось у Николая.
– Прямой моей вины в его гибели вроде бы и нет, а если рассуждать по совести, то получается, что погиб он все же из-за меня…

Lister

Lister 4 марта 2011 14:43

Глава 3. Засада
Стояли жаркие августовские дни. Шел седьмой месяц кровопролитной войны. Чеченские боевики были выбиты из равнинной части Чечни в горные районы. Командиры говорили о скорой победе и завершении войны, в войсках оживленно обсуждали приближающиеся перемены. Но тут откуда-то «сверху» поступила команда о прекращении боевых действий. Многие военные подразделения получили приказ оставить стратегически важные позиции, только накануне захваченные ценой немалых потерь. В средствах массовой информации заговорили о необходимости проведения переговоров с боевиками, а в войсках предвкушение скорой победы сменило состояние неопределенности, непонимания сути происходящего и обиды за напрасные жертвы.
В один из тех дней старший лейтенант Смагин, командир разведгруппы, в составе которой находились Алексей Кузнецов и Сергей Коваль, получил приказ из штаба дивизии произвести разведку определенного участка прилегающей местности. Вышли рано утром, нестройной колонной, выдвинув вперед трех разведчиков. Дорога, петляя между оврагами и косогорами, поросшими мелким кустарником, упиралась в горную гряду. До обозначенного места оставалось еще полпути, когда разведгруппа оказалась на открытой местности и со стороны гор раздались выстрелы, в считанные секунды сменившиеся шквальным огнем. Солдаты заметались между взрывающимися снарядами, пытаясь найти укрытие. Старший лейтенант Смагин успел крикнуть: «Ребята! В укрытие! Занять оборону!» и тут же рухнул от попавших в него пуль и осколков. Нападение боевиков было настолько неожиданным, что в первые минуты ни о каком организованном сопротивлении не могло идти и речи.
Огонь стих также внезапно, как и начался. На изуродованном от взрывов бархате травы и на дороге остались лежать убитые и раненые солдаты. Кто-то стонал, кто-то пытался ползти. Бойцы, сумевшие занять оборону в небольшом овражке, терзали рацию, пытаясь вызвать подкрепление. И тут со стороны высотки «заговорили» снайперы. Они били по всему, что шевелилось, включая раненых и мёртвых. Один, видимо контуженый, солдат, обхватив голову руками, поднялся во весь рост и тут же упал, сраженный пулей. С каждым снайперским выстрелом кто-то из стонущих или шевелящихся бойцов замолкал навсегда. Снайперы били без промаха.
Алексей лежал на животе у дымившейся от взрыва воронки. Он не чувствовал своего тела, лишь в уши проникал непонятный, щемящий звук. Мелкой дробью он бил по перепонкам и тысячами иголок впивался в мозг. Алексей закрыл уши руками, но звук не проходил. «Контузия», – почему-то со спокойной обреченностью заключил Алексей.
Через некоторое время шум в голове немного стих, и ноющей болью дало знать о себе тело. Боль была везде – в ногах, в животе и в груди. Вдобавок ко всему в плечо впился оказавшийся под ним острый камень. Алексей попытался отодвинуться. И в ту же секунду снайперская пуля обожгла ему левый висок. В глазах потемнело. Алексей уткнулся лицом в траву. «А вот теперь – конец», – пронеслась в угасающем сознании мысль.
Чеченские боевики выбрали для засады весьма выгодные для себя позиции. Кроме того, на их стороне был фактор внезапности. Видимо, они рассчитывали на то, что уже в первые минуты боя разведгруппа будет полностью уничтожена. Но детально разработанный боевиками сценарий драмы был нарушен. Группа бойцов, которым каким-то чудом удалось выйти из-под зоны шквального огня и закрепиться в небольшом овражке, оказалась недосягаемой для прямых попаданий пуль противника. А открытое пространство, отделявшее боевиков от места, где закрепились разведчики, стало для них зоной смерти. Чтобы быстрее довершить разгром разведгруппы, боевики пытались атаковать. Но как только они, покинув свои укрытия, выходили на равнинную местность, их встречал прицельный огонь. Сделав две безуспешные попытки и потеряв несколько человек убитыми и тяжело ранеными, боевики сменили тактику. Сконцентрировав всю мощь своих миномётов и гранатомётов, они буквально вспахали занимаемый разведчиками овраг и прилегавшую к нему территорию, уверенные, что после такой бомбёжки ни одной живой души не останется.
После короткого затишья боевики тремя группами по пять-шесть человек с трёх сторон стали приближаться к ещё дымившемуся оврагу. Дойдя почти до середины открытого пространства, остановились. Шедший впереди средней группы бородатый, одетый в камуфляжную форму и обвешанный подсумками с боеприпасами боевик что-то сказал по-чеченски своим. Потом вытащил из подсумка гранату, выдернул чеку и замахнулся в сторону оврага, видимо, для «контрольного выстрела». Но как только бородач поднял правую руку с гранатой вверх, короткая очередь из автомата сразила его. Он обмяк и стал заваливаться на бок. Граната взорвалась у него в руке, сразив ещё двух, шедших за ним боевиков. И в тот же миг со стороны оврага застрочили автоматы. Разведчики, экономя патроны, стреляли короткими, но губительными для врага очередями. По два-три человека из каждой группы наступавших остались лежать на месте. Уцелевшие залегли и, отстреливаясь, стали отползать. От неминуемой гибели их спасло только то, что оставшиеся на своих позициях боевики вступили в перестрелку.
Снова короткое затишье. И снова на участке, где волей судьбы или в результате чьей-то подлости оказались разведчики, «заработали» пули снайпера. Чеченские боевики больше не стреляли из миномётов и гранатомётов, видимо у них кончились снаряды. На их позициях наблюдалось какое-то оживление. Либо они готовились к новой атаке, либо решили дождаться темноты и под покровом ночи добить оставшихся в живых заложников смерти.
Сознание и нестерпимая боль вернулись к Алексею одновременно. Алексей шевельнулся и невольно застонал от боли. Потом он тысячи раз проклинал себя за эту слабость.
Кроме Алексея живых и способных держать оружие оставалось четверо. Среди них и верный друг Алексея, сержант Сергей Коваль. До этого момента он, как и другие, находившиеся в овраге бойцы, считали Алексея мёртвым. «Алешка, жив…, жив… Я сейчас…, сейчас…», – Сергей рванулся к краю оврага, чтобы вытащить раненого друга из зоны обстрела. «Ты куда, дурила… И сам погибнешь, и другу не поможешь», – пытались остановить его бойцы. Но сержант Коваль стоял на своём. «Ладно не пори горячки… Давай действовать с умом», – согласились все, предлагая Сергею вначале оценить ситуацию.
Расчет бойцов был основан на том, что боевики, решая внутренние проблемы, уже почти не обращали внимания на позиции разведчиков. Да в этом и не было необходимости. Одного снайпера было вполне достаточно, чтобы держать оставшихся в живых в постоянном напряжении. Поэтому надо было только «нейтрализовать» снайпера.
Сержант Коваль попросил своих товарищей рассредоточиться и одиночными выстрелами сразу из нескольких мест отвлечь внимание невидимого снайпера. А сам, выбрав подходящий момент, предпринял отчаянный бросок в сторону лежавшего невдалеке Алексея.
Алексей услышал выстрелы со стороны оврага и уже через минуту- другую почувствовал, как кто-то спешно перевернул его на спину и поволок в сторону. Тяжелое израненное тело волочилось по земле, очерчивая неровную поверхность, голова, как резиновый мяч, подпрыгивала на кочках, и от нестерпимой боли Алексей не мог даже открыть глаза, чтобы посмотреть на своего спасителя. Но он чувствовал нутром, он был просто уверен, что это Серёга Коваль, рискуя своей жизнью, борется за его, Алёшкину, жизнь.
Сергей сумел под прицельным снайперским огнём дотащить Алёшу до края оврага и уже стал спускать его вниз, но в этот момент, когда казалось, что самое худшее уже позади, снайперская пуля попала сержанту точно в левый висок. Серёжа как подкошенный упал на бесчувственное, но ещё живое тело Алёши, и они медленно сползли на дно оврага. Серёжа продолжал крепко удерживать Алёшу одной рукой за ремень, а другой за воротник гимнастёрки. Серёжина голова покоилась на груди друга. Из пулевого отверстия на виске стекала струйка тёмной крови, смешиваясь с кровью друга. Так они и продолжали лежать вместе, два бойца, два друга, два неразлучных товарища, пока не подоспела подмога.

Алексея перевязали и отправили в санчасть, а Серёже помощь уже не понадобилась.

Глава 4. Серёжа
Вся жизнь Алексея делилась как бы на две части: первая – когда Серёжа был рядом с ним, и они были неразлучны; вторая – когда Серёжи не стало, и Алексею пришлось учиться жить без него. Первую часть жизни Алексей воспринимал как подарок судьбы, вторую – как наказание за свою вину, которую он никак не мог искупить…
С рождением сына, думал Алексей, что-то должно измениться в его жизни. Отныне Серёжа снова будет с ним. Алексей, конечно же, понимал, что заменить друга невозможно. Но сын, названный его именем, давал хоть какую то надежду на то, что отныне наступит новый, более светлый период в его жизни…
Познакомились они в детском саду, куда Алешу привела мама. Тогда им было по три годика, и сам Алёша смутно помнил как состоялась их первая встреча. Позже мама рассказывала, что когда она в сопровождении воспитательницы детского сада ввела застенчивого, державшегося за руку Алёшу в комнату, наполненную детьми и игрушками, к ним подбежал вихрастый светловолосый крепыш в темно-синем комбинезончике и, не переводя дыхания, бойко спросил: « Тебя как зовут?»
Алёша смутился и ещё крепче вцепился в мамину руку. Но потом он всё же немного оправился от внезапного вопроса и чуть слышно пролепетал: « Меня зовут Алёса».
- А я Селёза, - также как и Алёша не выговаривая некоторые буквы, сказал подбежавший мальчик.
- Давай будем вместе иглать в пазальников. Смотли, какая у меня пазалная масына, - предложил Алёше новый знакомый.
С того самого дня они уже вместе играли и в «пожарников», и в «скорую помощь», и в «спасателей», и в другие разные игры. Вскоре Алёша и Серёжа так сдружились, что просто не могли друг без друга. И когда один из них болел или по каким-то другим причинам не ходил в садик, то и другой не хотел туда идти. Алёша в таких случаях даже симулировал болезнь: чихал, кашлял, жаловался на боль в животе или голове. Иногда эти детские хитрости ему удавались, и его оставляли дома.
Из тех самых ранних детских лет Алёше запомнился один эпизод. Как-то он предложил Серёже поиграть в войну. Серёжа ответил, что он не хочет играть в войну, потому что на войне убивают людей, а потом другие из-за этого плачут.
– Моего дедушку убили на войне, и бабушка, когда вспоминает о нём, начинает плакать, а мне её очень жалко. Я не хочу, чтобы кого-то убивали, даже понарошку.
Когда пришла пора идти ребятам в школу, их мамы позаботились о том, чтобы Алёша и Серёжа попали в один класс. И в школе они продолжали дружить и большую часть свободного времени проводили вместе. Временами и у Алёши, и у Серёжи появлялись новые друзья-приятели и разные увлечения, но они не могли надолго разъединить друзей.
Родители Алёши и Серёжи старались воспитать их разносторонне развитыми людьми (в духе того, ещё советского времени) и по этой причине записывали своих детей в различные кружки и секции, которых в то время в городе было немало, и все они были каждому доступны.
В первом и во втором классе ребята посещали кружок юного творчества, который располагался прямо в их дворе при ЖЭКе. Там Алёша и Серёжа учились выпиливать, выстругивать и разрисовывать различные нужные поделки: скалки, шкатулки, подсвечники и прочее. Но скоро им это надоело и ребята увлеклись плаванием.
Тренер по плаванию сам пришел к ним в класс, отобрал нескольких наиболее физически развитых ребят и предложил им заниматься у него в бассейне «Динамо». Возможно из Алёши и Серёжи получились бы неплохие спортсмены-пловцы. Через два года занятий ребята показывали хорошие результаты и уже участвовали в нескольких важных соревнованиях. Но тут произошел случай, который запомнился Алёше на всю жизнь…
Уже в тот момент, когда тренер по плаванию отбирал себе в группу наиболее подходящих ребят из класса, Алёша почувствовал, что совершается какая-то несправедливость по отношению к тем ребятам, которые тоже хотели заниматься плаванием, но не подошли по своим физическим данным. «Выбракованные» ребята были обижены, хотя и старались не подавать вида. В душе Алёши боролись два чувства: одно – это гордость за то, что именно его и Серёжу тренер отобрал для занятий плаванием, другое – это ощущение неловкости перед одноклассниками и внутреннего протеста против несправедливого действия тренера. Еще Алёше была неприятна и в чём-то унизительна сама процедура отбора будущих пловцов. Тренер ощупывал и осматривал ребят, как продающийся товар. Всё это чем-то напоминало Алёше сценку, запечатленную в учебнике истории. Красочная иллюстрация называлась «Невольничий рынок в Древнем Риме». На этой картинке покупатели рабов также тщательно осматривали и ощупывали «товар», чтобы не прогадать.
Суть же произошедшего случая состояла в следующем. Однажды Алёша заболел ветрянкой и почти месяц не ходил на тренировки. Когда он появился в бассейне, то справиться с прежней нагрузкой сразу не смог и показал результаты значительно хуже тех, которые были до болезни. Тренер готовил ребят к каким-то крупным соревнованиям и, видимо, рассчитывал на Алёшу как на одного из лучших своих питомцев. Теперь он был очень не доволен плохой физической формой Алёши. Накануне отборочных заплывов тренер устроил Алёше настоящий разнос: «Ты ходишь в бассейн не заниматься, а отдыхать… Учти, если на отборочных соревнованиях не покажешь лучшее время, можешь здесь больше не показываться». Всё это было сказано в присутствии других ребят и в довольно грубой форме.
Алёше было горько и обидно, и почему-то стыдно. Он чувствовал себя виноватым и перед тренером, и перед ребятами, с которыми вместе тренировался, и перед своим другом Серёжей. А ещё Алёша чувствовал, что тренер не прав в своих упрёках: ведь он старается изо всех сил, но из-за болезни пока у него не всё получается.
Сережа, очевидно, разделял Алёшины чувства и переживал за друга. По дороге домой он сказал:
- Знаешь что, давай больше не будем ходить на тренировки. Надоел мне этот Виктор Петрович со своими показателями. Бегает с секундомером целый день. За каждую секунду готов разорвать любого.
Алёша ничего не ответил. Ему просто не хотелось говорить, да он и не знал, что сказать. Но через два дня после уроков Алёша сам напомнил Серёже, что сегодня в 16 часов им надо быть в бассейне на отборочных соревнованиях.
Детали отборочных соревнований Алёша почти не запомнил. Но в памяти отложилась обстановка общей суеты и нервозности. Тренер бегал и кричал на ребят больше обычного. А ребята старались показать нужные результаты, чтобы попасть в списки участников предстоящего крупного соревнования. Алёша тоже старался, не жалея сил, и по итогам нескольких заплывов попал в группу сильнейших. Тренер был доволен. Особенно он радовался тому, как плавает Алёша, и после одного из заплывов подвел итог:
- Ну, вот видишь, можешь, если захочешь. Только надо держать тебя в строгости, не расслабляться и не сачковать, - и самодовольно засмеялся.
Финальный заплыв Алёша проплыл как в тумане. Ему казалось, что это не он, а какой-то механический робот машет руками и ногами, подминая под себя и с силой рассекая воду. А он, Алёша, наблюдает за этим со стороны и управляет роботом на расстоянии. Он не чувствовал ни рук, ни ног, только в голове стучала одна и та же мысль: «быстрее, быстрее, быстрее…».
В финальном заплыве Алёша показал лучшее время в своей подгруппе и был включен в списки участников предстоящего соревнования. Спортивные показатели Серёжи также оказались одними из лучших, и он тоже попал в зачетные списки.
Но последствия болезни и непомерные нагрузки, которые пришлось испытать Алёше в ходе отборочных соревнований, не прошли бесследно. На следующее утро он лежал в постели с высокой температурой. Принимать участие в соревнованиях Алёша уже не мог, да и не хотел. Что-то произошло с ним такое, от чего вся эта подготовка к соревнованиям, вся суета, связанная с ней, и даже унижения, которые Алёша терпел от тренера, сейчас ему казались несущественными, мелочными. Несмотря на свою болезнь и высокую температуру, он испытывал чувство просветления и облегчения от стыда за то, что он так долго терпел эту самую несправедливость и унижение.
Серёжа после школы зашел проведать друга. После нескольких дежурных фраз о «делах» и самочувствии он вдруг заявил:
- Лёха, я больше на плавание ходить не буду. И на соревнование не поеду. Этого Виктора Петровича я больше видеть не могу. Нехороший он, нечестный человек. Да и заниматься плаванием мне уже надоело, - говоря последние фразы, Серёжа отвёл глаза в сторону, и Алёша почувствовал, что его друг лукавит.
Он пытался уговорить Серёжу, чтобы тот принял участие в соревнованиях, ведь было затрачено столько сил на подготовку. Сам тренер несколько раз звонил Серёже домой и уговаривал его продолжить занятия и подготовку к соревнованиям. Но всё было тщетно. Серёжа был непреклонен.
Алёша понимал, что Сережа своим отказом пытается защитить своего, несправедливо обиженного друга, то есть его, Алёшу, и наказать обидчика. И ради этого Серёжа без колебания принёс в жертву свои интересы и спортивные амбиции. Поэтому Алёша, с одной стороны, был расстроен тем, что из-за него Серёжа перестал ходить в бассейн, а с другой, гордился поступком своего друга и был благодарен ему за поддержку. Но вместе с тем он много раз задавал себе не дававший ему покоя вопрос: «А смог бы он, Алёша, совершить ради своего друга подобный поступок?» Но однозначно и честно ответить на этот вопрос он не мог, и от этого ему было как-то не по себе. Алёша немного успокоился лишь тогда, когда пришел к выводу, что однозначного ответа на такой сложный вопрос быть не может. Очевидно, надо самому побывать в подобной ситуации, и тогда ответ определится сам собой.
Глава 5. Снайперы
…О том, как складывались события того рокового дня, и как он закончился, Алёша узнал из рассказов сослуживцев уже в санчасти, где он с другими ранеными ожидал отправления в госпиталь.
У чеченских боевиков всё было рассчитано до мелочей. Быстрая и внезапная атака позволила решить основную задачу – практически уничтожить группу разведчиков, а заранее подготовленный маршрут отступления сводил к минимуму собственные потери. Но полностью уничтожить разведгруппу боевикам не удалось. Подошедшие на помощь БТЭры блокировали отступление слева и справа, заставив боевиков вновь взяться за оружие и с боем пробиваться из окружения. Подобрав раненых и убитых, они начали спешно отходить в сторону ущелья. Исход операции довершил российский вертолёт. Он появился внезапно и своим огнём отрезал путь отступающим боевикам. Трое раненых боевиков попали в плен, а среди убитых оказалась одна женщина.
Алёша слушал сослуживцев как сторонний наблюдатель. Его контуженное и обескровленное тело находилось в какой-то защитной оболочке. Все острые, возможно, смертельные стрелы событий, фактов, эмоций и воспоминаний не могли добить, растоптать, уничтожить израненный, беззащитный организм. Сама тень забвения и отчуждения - спутница смерти и времени - встала на его защиту. И только память, как не выключенный магнитофон или фотокамера, продолжала фиксировать всё услышанное и увиденное, чтобы потом воспроизвести, домыслить, дорисовать пережитые события сотни и тысячи раз.
Равнодушных в палате, где лежал Алексей, не было ни среди рассказчиков, ни среди слушателей. И хотя все они были бойцами и за время боев повидали многое, факт расстрела снайперами наших раненых бойцов поверг в особое негодование не только медперсонал, но и солдат. «Изверги», «бездушные мясники», «головорезы», да просто «нелюди», – звучали с коек рассерженные определения, дополняемые крепким словцом.
Однажды в палату для осмотра раненых вошел военврач, капитан Истомин. Он был в курсе событий прошедшего боя и знал настроение солдат по поводу случившегося. Услышав очередное резкое высказывание в адрес чеченцев, он вдруг вступил в диалог:
- Нелюди, говорите, головорезы?… Возможно среди них есть и те, и другие. Негодяи и подонки попадаются среди разных народов. Но знаете, что рассказал один раненый чеченец? Кстати, они все трое лежат в соседней палате. Так, вот он говорил, что в том бою снайперами были две девчонки – молдаванка и украинка. Сейчас, говорят, в каждой группе боевиков есть такие как они: из Прибалтики, из Молдовы, Украины и других мест. В Чечню они приезжают подзаработать, а то и просто ради спортивного интереса или острых ощущений. Большинство из них спортсменки-биатлонистки. Вот и выходит, что раненых добивали не чеченцы. Хотя и они тоже не ангелы. Ещё чеченец сказал, что мы русские, за деньги уничтожим друг друга сами. Засада на эту разведгруппу готовилась по наводке одного из российских военных. «Вы, - говорит чеченец, - сами себе большие враги, чем кто-либо другой. Посылаете пацанов в ад и ещё кого-то обвиняете». Еще много он чего сказал, о чем говорить мне не положено», – капитан замолчал. Потом сделал паузу, тяжело вздохнул и продолжал:
– Вот такие-то дела, братцы. Кто здесь виноват больше всех – одному богу известно. Я уж и не говорю: « Зачем мы здесь?», – и по нему видно было, что он что-то не договаривает, хотя и у него, видимо, наболело.
Врач встал с больничной койки, на край которой присел во время беседы, и устало пошел к выходу. Но у самого порога остановился и продолжил, как бы между прочим:
- Еще чеченец говорил, что снайпер-молдаванка погибла в начале боя от шальной пули, а вторая мстила за смерть подруги. Так что все добитые раненые – и старший лейтенант Смагин, и сержант Коваль и другие ребята – на совести той, что сумела уйти из окружения. Так что можно ждать продолжения…
Врач не стал договаривать, но всем и так было понятно, на какое продолжение он намекал. В палате воцарилась тишина. Слова военврача как бы перекрыли русло, по которому тёк бурный поток негодований и возмущений, направленных на чеченцев. И вдруг этот поток остановился, как вода, наткнувшись на плотину, прекращает свое движение. Но это было лишь видимое затишье. Гнев и возмущение накапливали силы, давили на плотину и искали себе новый выход, новое русло…Наконец один из раненых не выдержал и надрывно прошипел:
- С-с-стервы… Это ж надо – беспомощных ребят как в тире добивать…Эх, попалась бы мне эта сучка, что осталась живой…

Lister

Lister 4 марта 2011 14:43

Глава 6. Фотография
На следующий день в палату забежал Николай Гуськов, которого все звали просто Гусек. Ребят уже готовили к отправке в госпиталь, и он зашел проститься. «Последние новости с боевых позиций слыхали?» – начал он после короткого приветствия и, не дожидаясь ответа, продолжил, – «Когда убитую девицу, ну ту снайпершу, будь она неладна, обыскали, фотографию нашли в нагрудном кармане. На фотографии – две девушки в защитных комбинезонах и в беретках, стоят в обнимку, улыбаются, стервы… В одной, что слева и пониже ростом без труда угадывалась сама убитая. А вот вторая – возможно, та, что сумела уйти с боевиками. На обратной стороне фотокарточки надпись: «Не забудем дружбу боевую», и, чуть пониже – «Белка и Стрелка». Это у них кликухи такие, чтобы настоящих имён и фамилий никто не знал. Ведь они здесь наёмники, нелегалы», – пояснил Гуськов.
Один из раненых злобно выругался:
– Посмотреть бы на этих сучек, да не на фото, а на живых. Заглянуть бы им в глаза и спросить, какая нечисть их породила.
– Ну, одной глаза уже навек закрыли, – снова заговорил Гуськов, – а вот той, что ещё бегает по горам с винтовкой и отстреливает наших ребят, можешь заглянуть, если догонишь, – закончил он с горькой иронией.
Алексей лежал и молча слушал. Он был слишком слаб для таких разговоров. Каждое сказанное им слово, каждое движение вызывали боль в израненном теле. Но тут он не сдержался и заговорил слабым голосом:
- Гусёк, а ты это фото видел? Где оно сейчас?
- Нет, сам я его не видел, да и на что мне оно? Я свататься к этой стерве не собираюсь. А вот ребята говорили, что сразу после боя эту фотокарточку вместе с другими трофейными документами привезли в штаб батальона. Там с неё сняли копию, ну в общем перефотографировали, а потом отправили куда-то «наверх».
– Мне бы взглянуть на это фото, – превозмогая боль, проговорил Алексей.
– Ну, если тебе так хочется взглянуть на ангелов смерти, то для тебя я могу достать их изображение, – заверил Алексея Гуськов и продолжал, – Штабной писарь, ефрейтор Лапин, мой хороший приятель. Он этих фотографий может распечатать хоть дюжину. Это ведь не какой-то секретный документ, а так себе, дополнительная улика для особого отдела и для прессы.
– Очень тебя прошу, Гусёк, достань фото, если можешь, – уже еле слышно прошептал Алексей и закрыл глаза в очередном забытье.
Гуськов сдержал своё слово. Обещанная фотография догнала Алексея уже в госпитале, когда первые кризисные дни после ранения и контузии миновали, и он стал приходить в себя. Фотокарточку привёз Николай Мышляев, водитель санитарной машины, которая курсировала между госпиталем и передовой. Это был высокий и симпатичный блондин с голубыми глазами и с ефрейторскими нашивками на погонах. В статной фигуре ефрейтора чувствовалась недюжинная сила, а видимая небрежность в ношении военной формы лишь подчёркивала изысканность вкуса красавца.
Алексей невольно залюбовался вошедшим в палату ефрейтором. Лично знакомы они не были, но Алексей знал его заочно по рассказам сослуживцев. В разговорах не раз звучало, что водитель «санитарки» пользуется большим успехом у слабого пола, и девушки, его поклонницы, буквально заваливают его любовными письмами.
– Который тут из вас сержант Кузнецов? – спросил ефрейтор, остановившись у самой двери.
Алексей, занятый своими мыслями, не сразу услышал, что обращаются к нему.
– Леха, к тебе пришли, – отозвался на голос сосед и, повернувшись к Николаю, указал на Алёшину кровать.
- Ну, здорово, «зёма» – обратился как к своему давнему приятелю Николай, присаживаясь на краешек кровати. Видно было, что ефрейтор в любой обстановке чувствовал себя уверенно, по-свойски.
Очевидно, Гуськов не стал объяснять парню, что за снимок он передаёт, и кто на нём запечатлён. Вручая Алексею фото, Николай улыбнулся и, хитро подмигнув, сказал:
– Симпатичные девчата. Обе твои или может, поделишься со мной? Давай показывай, которая из них твоя?
Алексей был уверен, что Николай знает историю этой фотографии, и поэтому ответил с явным раздражением:
– Ты бы свои шуточки приберёг на другой случай, – но тут же смутился и покраснел.
Николай по-своему понял реакцию Алёши на шутливое предложение «поделить девчат», а потому поспешил успокоить:
– Да ладно «зёма», не сердись. Я пошутил. У меня и своих навалом, сам могу поделиться с тобой, если пожелаешь. Вот только бы выбраться из этой мясорубки живым и здоровым. Давай, поправляйся и поезжай к своим красавицам. Война для тебя наверняка уже кончилась.
Алексей, наконец, догадался, что Николай действительно ничего не знает, а он, сам того не желая, обидел человека, который сделал для него доброе дело. Стараясь как-то сгладить возникшую напряженность, уже дружеским тоном пояснил:
–Да я и не сержусь. Просто одна из этих девчат уже забита, ну в смысле занята. А с другой мне надо самому разобраться. С ней не всё так просто. Тут нужен особый разговор.
– А, а, а…, понимаю, – вновь гнул свое Николай, – тогда другое дело. Как говорится: «Вы служите, а мы – замуж пойдем…». Но ты зря не переживай. Подлечишься, вернешься домой, и всё уладится. «Главное, ребята, сердцем не болеть», – как-то так поется в песне. Ну, бывай, «зёма», мне пора, – водитель «санитарки» крепко пожал руку Алексея и вышел, оставив его наедине со своими мыслями.
Алексей часами рассматривал фотокарточку. Видимо это была уже не первая копия с подлинника. Изображения утратили чёткость, и он мысленно «достраивал» размытые на фото очертания. Больше всего его интересовала высокая и стройная девушка, стоявшая на фото справа, так как и по рассказам очевидцев, и по логике рассуждений именно на её совести были жизни добитых в этом злосчастном бою раненых бойцов. Но главное для Алёши было то, что пуля, выпущенная этим, невинным с виду, созданием оборвала жизнь его лучшего друга Серёжи Коваля. Алексей страдал ещё из-за того, что считал и себя виноватым в смерти друга. Если бы не его ранения и контузия, и этот отчаянный рывок Серёги в зону снайперского обстрела ради его Алёшиного спасения…
Алексей предположил, что высокая, очевидно белокурая, девушка воевала на стороне боевиков под псевдонимом «Белка». А убитая молдаванка – под именем «Стрелка». «Какие милые, красивые псевдонимы», – подумал Алексей. Где-то я уже их слышал. Ах, да, вспомнил. Так звали двух собачек, которые летали в космос ещё до полёта Юрия Гагарина. Об этом я читал в каком-то школьном учебнике».
На фото девушки выглядели весёлыми и беззаботными, так казалось Алексею. Возможно, они сфотографировались после очередного удачного боя, после очередной засады на российских солдат. Каждый раз, когда такие мысли возникали в Алёшиной голове, ему хотелось разорвать ненавистную фотокарточку на мелкие кусочки, растоптать, сжечь и развеять пепел по ветру. Но в последний момент какая-то неведомая сила останавливала его. Алексей засовывал фотокарточку под подушку и старался переключиться на что-нибудь другое или просто заснуть. Но и во сне проклятое фото продолжало стоять у него перед глазами, а высокая белокурая девушка как-то ехидно улыбалась ему и подмигивала.
Теперь Алексею часто снился один и тот же сон. Белка целится в него из снайперской винтовки, а он хочет увернуться, спрятаться, чем-то прикрыть своё незащищённое тело. Но вокруг ровное голое поле, а у него нет сил пошевелить ни рукой, ни ногой, чтобы сдвинуть с места налитое свинцовой тяжестью тело. Его охватывает ужас от своей беспомощности и неизбежности развязки. И в этот момент между ним и снайпером возникает Серёжа. Алёша знает, что сейчас прогремит выстрел и его друга убьют. Он кричит: «Не смей! Не смей!» Но выстрел раздаётся. Серёжа падает, накрывая своим телом друга. Серёжина кровь из пулевого ранения горячей струёй заливает Алёшу. Он уже весь в крови, ему жарко и душно. И в этот момент Алексей просыпается, весь мокрый от пота, с ощущением леденящего страха и невосполнимой утраты.
Однажды, немного успокоившись после очередного кошмарного сна, Алёша вдруг вспомнил, что раньше, до войны и ранения, он часто летал во сне, и что при этом испытывал ощущение восторга, лёгкости, свободы и восхищения собственной удалью. Ведь в том полёте достаточно было несколько раз взмахнуть руками, и послушное тело начинало стремительно набирать высоту; стоило только расставить руки в стороны, и оно парило над домами, а если немного опустить одну руку, то скользило в головокружительном вираже. Когда просыпался после такого сна, всегда было немного жаль, что «полёт» уже окончился. Но ощущение легкости и уверенности в себе сохранялось на целый день, и, казалось, что нет ничего недостижимого.

Сейчас Алёша тоже иногда летал во сне. Но это были уже другие полёты и другие ощущения. Теперь ему снилось, что он срывается с кручи в пропасть и летит, усиленно работая руками, чтобы не разбиться. Ему необходимо долететь до противоположного спасительного края пропасти. Вот он уже совсем рядом… И тут силы покидают его, и он падает вниз на острые скалы. Лишь в самый последний момент, когда удар о камни уже становится неизбежным, Алексей вдруг просыпается и испытывает облегчение, осознавая, что весь этот кошмар – всего лишь сон. Но ощущение тревоги и неуверенности ещё долго преследуют его.

Глава 7. Света
В армии, особенно в первые дни и недели службы, писем не просто ждут, а ими живут, от письма до письма. Письма от любимой – не просто вести из дома, это связующая нить между прошлым и будущим, которая помогает переносить трудности новой армейской жизни. Письма от Светы Алексей ждал с особым нетерпением. Первые два-три месяца они приходили каждую неделю и были полны нежности и почти материнской заботы. Света подробно расспрашивала о том, как проходит служба, как кормят солдат в армии и что Алёша делает в свободное от службы время. О себе же писала очень скупо, как бы чего-то не договаривая. Потом письма стали приходить всё реже и реже, а когда Алексей в составе десантного полка попал в Чечню, то почтовая связь со Светой прервалась совсем…
Алёша влюбился в свою одноклассницу Свету в девятом классе. Она появилась в середине восьмого учебного года. Стройная, с русыми волнистыми волосами, большими серо-голубыми глазами и чуть курносым носиком. Света чем-то напомнила Алеше заморскую куклу Барби, когда вошла в класс впервые. Никаких сложностей в общении с одноклассниками у нее не возникло, скорее наоборот. Всегда спокойная и доброжелательная Света быстро завоевала симпатии всех ребят, а ее незаурядные способности и прилежность в учебе были отмечены преподавателями. В классе она стала одной из лучших учениц.
Светин папа, бывший офицер, служил в Афганистане. В одном из боёв он получил серьёзные ранения и теперь был инвалидом первой группы. Поэтому материальное обеспечение семьи и дорогостоящее лечение отца легло на плечи матери Светы. В детской поликлинике, где она работала участковым врачом, ей приходилось совмещать две ставки, поэтому большую часть суток она проводила на работе.
В семье кроме Светы, было ещё двое детей – сестрёнка Люда и братик Дима. Света была старшим ребенком в семье, и ввиду сложившихся семейных обстоятельств, ей приходилось заботиться о младших и ухаживать за больным отцом. Она помогала маме готовить, стирать, убирать квартиру и даже шить, делать уроки с сестрёнкой, а до начала занятий в школе отводить в садик брата.
Света никогда никому не жаловалась на свою нелёгкую жизнь и не просила сочувствия, но часто была задумчива и всегда спешила домой. С Алешей они жили по-соседству, и иногда возвращались из школы вместе. Алексею хотелось чем-то помочь Свете, но как это сделать, он не знал. Да и сама Света на любое предложение о помощи отвечала, что у неё всё хорошо и что не надо зря беспокоиться…
В письмах из Чечни Алексей просил маму узнать, что случилось со Светой, и почему она перестала отвечать на его письма. Вера Васильевна написала Алёше, что отец Светы находится в тяжелом состоянии, мама тоже не здорова и Свете, очевидно, просто не до писем. Из очередного маминого сообщения Алёша узнал, что Светиного отца недавно похоронили, а её мама попала в больницу. Сама же Света находится в очень подавленном состоянии. Больше никаких известий о Свете не поступало.
В первые недели после ранения Алеше было не до писем. Он был ещё очень слаб, а потом почему-то боялся, что родители, особенно мама, приедут в госпиталь и увидят какой он беспомощный. Но судьба распорядилась по-своему…
Вера Васильевна появилась в палате неожиданно, да еще в белом халате, как у сопровождавшей её медсестры, так что Алёша не сразу понял, что это его мама. Медсестра подвела ее к Алёшиной кровати, что-то тихо, но настойчиво сказала ей почти в самое ухо и неслышно удалилась.
Мама подошла к Алёше, поставила какие-то авоськи возле прикроватной тумбочки и присела на стоявший рядом табурет. И только тогда Алёша увидел, кто перед ним.
– Мама! Ты? Как ты сюда попала!? – удивлённо и радостно воскликнул Алёша. Он сделал попытку приподняться. Но Вера Васильевна положила свою руку ему на грудь и с дрожью в голосе сказала:
– Сыночек, прошу тебя, пожалуйста, не поднимайся. Мне сказали, что тебе ещё нельзя…, – на этих словах у неё перехватило дыхание, а из глаз потекли слёзы.
Алёша накрыл своей рукой руку матери и стал легонько гладить:
– Не надо, мама, не плачь. У меня всё хорошо, и я уже почти здоров.
– Да, да…я знаю, сынок. Теперь уже всё будет хорошо… Я так рада, что всё обошлось.
Мама не переставала плакать. Да и сам Алёша едва сдерживал слёзы. Чтобы как-то её успокоить, он попытался перевести разговор на другую тему:
– Ты лучше расскажи, как там дома – все живы, здоровы?
– А…, что, сынок? Ах, дома… Дома всё нормально. Живём, как и жили, – не сразу отреагировала она на вопрос. – Отец бросил свой институт, там совсем перестали платить. Устроился на какое-то совместное предприятие вроде как программистом на компьютерах. Все живы, здоровы…, – произнесла она скороговоркой и вдруг замолчала.
Алексей понял, какого вопроса она ждет и о чем боится услышать.
– Про Серёжу что-нибудь слышала? – спросил он сдавленным и каким-то сразу осипшим голосом.
– Неделю назад привезли Серёжу домой его сослуживцы. Схоронили на Котляковском кладбище… Я сразу после похорон и поехала к тебе, –сказала мама и снова заплакала.
Тугой комок подкатил Алексею к горлу. Он ещё больше побледнел и отвернулся. Они промолчали несколько минут. Потом мать, как бы спохватившись, а может, просто желая отвлечь сына от печальных мыслей, кинулась рассказывать о родных и знакомых, передавать от всех приветы и пожелания скорейшего выздоровления, распаковывать авоськи и показывать Алёше привезённые гостинцы. При этом она ни разу не упомянула о Свете, и это его насторожило. Уловив паузу в ее торопливой речи, Алексей спросил:
– Мама, почему ты мне ничего не говоришь о Свете? С ней что-то случилось?
Мать молчала, как будто не слышала вопроса. Тут в палате появилась медсестра и, обращаясь к маме, напомнила:
– Вера Васильевна!?
– Да, да, – засуетилась мама, – мне действительно уже пора. А то я совсем тебя замучила, Алёшенька, своими разговорами.
– Мама, ты не ответила на мой вопрос, – настаивал на своём Алёша.
– Я тебе уже обо всём написала в письме. Света сейчас занята решением своих проблем.
И после небольшой паузы, как бы нехотя, добавила:
– А в остальном ты разберешься сам, когда приедешь домой. Поправляйся, сынок, поскорее. Мы по тебе очень скучаем и ждем», – она поцеловала сына и вышла из палаты.
Через неделю Алексей получил письмо из дома, в котором мать писала, что Света уже несколько месяцев замужем и живёт своей семьёй.
Глава 8. Санаторий
Примерно через месяц Алексея выписали из госпиталя. Настроение было скверное и сразу по нескольким причинам.
В госпитале долгими днями и ночами Алексей составлял перспективный план действий. Последовательность его пунктов предполагала, во-первых, закончить лечение, чтобы снова вернуться в свой десантный полк и мстить за Серёжу, а главное, найти снайпера Белку. Во-вторых, до возвращения в Чечню встретиться со Светой. В-третьих, побывать на кладбище у Серёжиной могилы, пообещать другу, что он будет отомщён. Зайти к Серёжиной маме, и попытаться хоть как-то её утешить. Но… Ранения оказались достаточно серьёзными, кроме того, осколками от разорвавшегося в том бою снаряда повредило коленный сустав, и Алексей мог ходить, лишь опираясь на трость. После госпиталя предстояло дальнейшее лечение в подмосковном реабилитационном центре (или как его называли между собой медики и больные – санатории). О возвращении в часть, по заключению врачей, не могло быть и речи.
А дальше все рушилось как карточный домик, из которого убрали несущее основание. Алексею казалось, что дальнейшая жизнь теряет смысл. Возвращением на войну он хоть в какой-то степени мог оправдать свое существование. Теперь он просто не знал, что скажет Сереже, когда придет на его могилу и что он скажет Серёжиной маме, какими словами станет ее утешать…
А Света… Как она могла выйти замуж за другого? Почему не дождалась его? А с другой стороны, зачем он ей нужен такой – с искалеченной душой и телом…
Да, его с нетерпением ждут родители и сестренка Аня (она уже, наверное, стала совсем невестой). Но мысль о том, что его будут жалеть, а еще расспрашивать про войну и Сережу, вызывала стойкое нежелание возвращаться домой.
Подводя итог своим поражениям, Алексей решил ехать в реабилитационный центр, не заезжая домой. Родителям он позвонил уже из санатория, сообщил свой новый адрес и заверил, что у него все в порядке, но заехать после госпиталя домой не имел возможности. Мама очень огорчилась и обещала в ближайший выходной его навестить.
К предстоящему свиданию Алексей готовился заранее, но приезд родных все же застал его врасплох. Алексей разволновался. Подошел к зеркалу, долго и тщательно причесывался. Потом никак не мог решить: брать или не брать с собой палочку. Ходить без опоры ему было тяжело, да и опасно. Как говорил ему лечащий врач – «возможны осложнения». Если взять – показать свою беспомощность. Наконец Алексей сделал свой выбор, и, опираясь на ненавистный ему костыль, заковылял на встречу с родителями.
Едва он открыл дверь гостиной комнаты, как у него на шее повисла сестренка Аня.
– Алёшенька, миленький, здравствуй! – закричала сестра, обнимая и целуя Алёшу.
– Хватит тебе висеть на шее, – пытаясь придать голосу строгость, заговорил отец. Его поддержала поднявшаяся со стула мама:
– Не видишь, Алёша ещё не вполне здоров, а ты тискаешь его как куклу.
«Ну вот, – подумал Алексей, – теперь начнут жалеть и оберегать как маленького».
Аня и впрямь испугалась, что своими объятиями может причинить какой-нибудь вред брату, и поспешно отпустила Алёшу. Вера Васильевна бережно обняла сына за голову и, легонько притягивая к себе, поцеловала. Отец поздоровался сдержанно за руку и похлопал по плечу.
– Пойдём, посидим за столиком, тебе, наверное, тяжело стоять. Мы с мамой для тебя таких пирожков напекли – объедение. И чай приготовили с твоим любимым клубничным вареньем, – Аня снова подошла к Алеше, и уже осторожно взяла его за руку.
Алексей вдруг вспомнил, как ещё совсем недавно он носил её на руках, возил на себе, изображая то лошадку, то паровозик. Эти игры доставляли сестрёнке огромное удовольствие, и она весело и звонко смеялась и пронзительно пищала. Теперь Ане шел уже семнадцатый год, она выглядела вполне взрослой девушкой и чем-то была похожа на Свету. Очевидно, думая о Свете, Алеша постоянно искал и находил знакомые и дорогие ему черты в каждой хорошенькой девушке…
- Как я рада, что теперь мы все вместе, - сказала мама, когда все расселись за одним из столиков гостиной.
Мама и Аня стали накрывать на стол. От свежей выпечки, душистого варенья и от всего, что появилось на столе, на Алешу повеяло домашним уютом и детством.
Отец достал из рюкзака большой термос с чаем. Потом он как-то нерешительно посмотрел на Алешу и на маму и достал бутылку коньяка.
– Я тут кой-чего припас. Не знаю, можно ли здесь у вас это дело…?
– Вообще-то приносить и распивать спиртные напитки здесь строго
запрещено, – Алексей, улыбаясь, показал на табличку, висевшую на стене. Отец нахмурился, выражая недовольство. А Алексей, сделав паузу, многозначительно продолжал
– Но если особо не увлекаться, то нас никто за это не накажет.
За неспешными разговорами просидели до вечера. Мама всё время внушала Алёше, что ему надо настраиваться на мирную жизнь, постараться забыть прошлое и думать о будущем. Ну, а главное – поступить в институт.
– Вот немного отдохнешь, наберешься сил и будешь готовиться и поступать в институт, – уже в который раз повторяла мама своё заветное желание. – Из вашего класса почти все учатся в вузах. При нынешней жизни без высшего образования никак нельзя. А с твоим здоровьем, тем более нужна профессия, не связанная с физическими нагрузками…
Алексей поморщился: «Опять про здоровье. Опять сочувствие и жалость».
– Хватит тебе мораль читать, – не выдержал отец. – Дай человеку отдохнуть, оглядеться, а там и сам разберётся, что к чему.
Родители стали доказывать друг другу, что для их сына сейчас является наиболее нужным и важным, и чем необходимо заняться прежде всего. Но Алёшу сейчас меньше всего волновали проблемы, о которых так жарко спорили его родители.

Lister

Lister 4 марта 2011 14:44

9. Разговор со Светой
Алексей играл в шахматы с соседом по палате, когда в комнату заглянул Федя Цыганков. Он также проходил курс реабилитации и в центр попал чуть больше недели назад. Но благодаря своей исключительной коммуникабельности, уже успел перезнакомиться со всеми больными и всем медперсоналом, всех считал своими, если не друзьями, то хорошими знакомыми.
– Кузнецов, тебя там внизу такая краля дожидается – полный атас. Я таких только по телеку в иностранных фильмах видел, – рыжеватые волосы Цыганкова были всклочены, маленькие коричневые глазки блестели, курносый нос еще больше задрался вверх и всё покрытое веснушками лицо выражало восторг и удивление. - Вся из себя, в шубе, кажется, норковой или еще какой – я в этом плохо разбираюсь. Но выглядит как королева. А подкатила она сюда на «мерсе». Живут же люди. – Коля перевел дыхание и продолжал уже более спокойно:
- Ну, чего уставился, я не шучу. Иди, встречай, а то кто-нибудь уведет еще.
Сообщение Цыганкова повергло Алексея в ступор. Во-первых, он в принципе никого не ожидал, а во-вторых, к нему приехал, по описанию Федора, кто-то совершенно незнакомый. Теряясь в догадках, Алексей спустился на первый этаж и поспешил в гостиную. У окна застыла в ожидании стройная блондинка в дорогой норковой шубе. Почувствовав его появление, девушка повернулась и пошла навстречу. Что-то до боли знакомое, родное угадывалось в движении эффектной дамы. «Света», – подсказало сознание, и Алеша безмолвно застыл на месте.
- Алеша, - неуверенно проговорила Света. Она подошла к стоявшему в неопределенности Алексею, остановилась, разглядывая его, потом слегка обняла и поцеловала в щеку. Все это походило на ритуал встречи двух дальних редко встречающихся родственников или официальное приветствие давних, но не очень близких знакомых. Алексей вспомнил, какими крепкими были их объятья и какими горячими поцелуи раньше, до того, как он был призван на военную службу. Тогда казалось, они были единым целым и не мыслили жизни друг без друга. Тут память зачем-то оказала Алексею злую услугу. «Ты же знаешь, что мне кроме тебя никто другой не нужен… Ты же знаешь, что мне кроме тебя никто другой не нужен…», – стучали, пробивая мозг, ее прощальные слова накануне его отправки в армию. «А теперь, ты чья?», – мысли путались, голова горела, а сердце билось с такой частотой, что сменило привычное местоположение. «Боже мой, как же я по тебе соскучился…», – рвались наружу слова, но выговорилось едва слышно, – «Здравствуй, Света».
– Вот видишь, узнала, где ты находишься, и решила навестить тебя, – продолжала Света, стараясь говорить естественно. – Я не могла не приехать, впрочем, возможно, ты и не желаешь меня видеть? – Света смутилась и опустила глаза.
– Нет, почему же? Я рад, что ты приехала. – сказал Алексей и опять не то, что хотел сказать.
– Знаешь, Алеша, давай поговорим где-нибудь в другом месте, а то здесь все смотрят на меня как на диковинного зверя. А от этого рыжего, – и Света кивнула на Цыганкова, неторопливо проходившего мимо и всем своим видом изображавшего полное безразличие к окружающим, – у меня уже в глазах рябит. Ты отнеси вот это куда-нибудь к себе, – Света передала Алеше увесистый пакет. – Накинь на себя что-нибудь потеплее, а то на улице прохладно, и выходи в парк. Я тебя там подожду.
Не дожидаясь ответа, Света повернулась и пошла к выходу.
Накануне несколько дней подряд дул сильный ветер, срывая с деревьев последние листья, шел сначала дождь, потом снег, и казалось, что зима уже как полноправная хозяйка вступает в свои права. Но снег накрыл округу своим тонким одеялом лишь на короткое время, а потом был смыт дождем. А ночью ударил небольшой морозец. Ветерок подсушил опавшую листву, и она своим шорохом ласкала слух, когда Алеша и Света прогуливались по парку, примыкавшему к санаторному корпусу.
Разговор явно не клеился. Света расспрашивала Алешу о здоровье, о том, что с ногой и как долго ему надо лечиться. Алеша односложно отвечал и в свою очередь, чтобы поддержать разговор, задавал такие же дежурные вопросы, а в голове, как в калейдоскопе, бежали другие мысли-воспоминания о том, как он представлял себе первую после разлуки встречу со Светой…
Поезд медленно приближается к вокзалу. На перроне полно встречающих. Кругом радостные, улыбающиеся лица и много цветов. Поезд еще не остановился, но Алексей из окна своего вагона уже увидел Свету, потому что она одета также как и в тот далекий весенний день отъезда – в той же коротенькой белой юбочке, оранжевой кофточке и белых туфельках на тонюсеньких каблучках.
Света тоже видит Алешу, машет ему рукой и не удержавшись, срывается с места, бежит за вагоном, радостная и улыбающаяся. Поезд останавливается, Алеша выскакивает из вагона, прижимает к себе Свету и, не обращая внимания на окружающих, они обнимаются и целуются, потом пытаются что-то друг другу сказать, но обязательно самое нужное и нежное, и опять целуются, а кругом родные, друзья и Сережа, живой и веселый…
Они брели по пустынной аллее сада, стараясь поддерживать постоянно затухавший разговор. Оба говорили вслух не то, о чем думали про себя. Наконец, Света не выдержала:
– Ты, наверное, презираешь меня? - спросила она, глядя в сторону.
– Нет, от чего же… – фальшивым равнодушием ответил Алексей, –каждый волен решать свою судьбу по-своему. Никто никому ничем не обязан…
– Нет, постой, нам надо наконец объясниться, – она схватила его за руку и остановила, поворачивая к себе. – Я знаю, что ты меня презираешь, а может быть и ненавидишь. Так лучше не молчи. Для меня все это невыносимо…
– Света, не надо ничего объяснять. Мы уже не дети. Да и мне, – он сделал паузу и прибавил уже нерешительно, – пора возвращаться, а то нога что-то заныла, – и он повернулся, намереваясь двигаться в обратном направлении.
– Алеша, ты можешь относиться ко мне как угодно. Но ты должен меня выслушать, – ее большие глаза наполнились слезами, и в них Алексей увидел мольбу и отчаяние. – Я много думала о нас и о нашей судьбе, о нашей жизни и о жизни наших родителей. Но почему так случилось?! Почему так устроен мир, что те, кто старается жить честно и думать не только о себе, обречены на страдания и лишения?! Почему?! – Слезы мешали ей говорить.
– Наши родители, и мой отец в частности, с каким-то упоением, даже восторгом пели песни типа «раньше думай о Родине, а потом о себе». Можно сказать допелись. А думает ли Родина о тех, кто думает о ней? Мой отец был замечательным, смелым и бескорыстным человеком. У него на первом месте были такие понятия как служение Родине, чувство долга, ответственность за порученное дело и тому подобное. Ты извини, что я тебе так подробно рассказываю... Я об этом много думала, но еще ни кому не говорила. Мне просто необходимо высказаться. Слишком все наболело… – Света немного успокоилась, и ее голос уже звучал без надрыва:
– В свою последнюю командировку в Афганистан папа не должен был ехать. Ранений и наград у него уже и так было достаточно. Но на каком-то участке этой дурацкой военной системы срочно потребовался опытный командир. Желающих рисковать своей жизнью, видимо, не нашли. Его попросили, и он не смог отказаться, потому что очень честный. Ты бы знал, как его отговаривала мама от этой поездки, как она плакала… – Света опять разволновалась. – Мама очень любила отца и очень за него переживала. И вообще они были прекрасной счастливой парой, если бы не эта чужая нам война и не эти бесконечные командировки.
Алеша слушал Свету, не перебивая и не стараясь ее утешить. Да и вряд ли его утешения были быть уместны в данной ситуации.
– И нас он тоже любил. Папа всем старался делать только хорошее. Когда у него выдавались свободные дни, он их целиком посвящал семье. А мы, дети, его просто обожали. Для нас самой большой радостью было общение с отцом...
Они проходили мимо сиротливо стоявшей скамейки.
– Может, присядем, а то я тебя совсем замучила, - предложила Света. Алеша согласился, так как у него действительно ныла раненая нога.
– Вся наша семейная идиллия рухнула в одночасье, когда мы узнали, что отец серьезно ранен. Мама днями и ночами пропадала в госпитале, куда был доставлен отец. Он был почти безнадежен, но она надеялась на чудо, и, наверное, благодаря ее стараниям папа все же выжил, но из госпиталя он вышел инвалидом первой группы. Ему требовался постоянный уход, особое питание и дорогие лекарства.
Первые два-три года после ранения мама еще надеялась, что папу можно вылечить. Она продала все, что можно было продать, много работала, но все было тщетно. Папе могла помочь очень сложная операция, так говорили специалисты-медики, которую делали только за границей. Но на ее проведение требовались немалые деньги, а их у нас не было. Куда только мама не обращалась за помощью: и в военкомат, и в общество ветеранов, и в какие-то благотворительные фонды, и в правительственные структуры, но получала только отговорки или прямой отказ. Здоровым отец был нужен всем. Его награждали, его хвалили, писали нам разные хвалебные письма из воинских инстанций. Теперь о нем никто не хотел даже слышать. Это очень страшно, когда ты кричишь, взываешь о помощи, а тебя не слышат, вернее делают вид, что не слышат… Лишь изредка папу навещали бывшие сослуживцы, в большинстве своем такие же обиженные государством и бездушными чиновниками люди. Они могли отцу только посочувствовать.
Света прервала свой рассказ, открыла коричневую с розоватым оттенком и с позолоченными застежками и такой же цепочкой вместо ремешка дамскую сумочку, и достала оттуда пачку сигарет и зажигалку.
– Извини, Алёша, не хотела тебе показывать, что я курю, но без этого я уже не могу. – Привычным движением Света прикурила и, сделав несколько глубоких затяжек, продолжала:
– Детство для меня закончилось, когда папа попал в госпиталь. Мама буквально разрывалась на части между семьей, работой и больным отцом. А Диме в это время было всего лишь два годика, Людмиле восемь, а мне самой – одиннадцать. Первые годы и мама, и все мы жили лишь одной надеждой на то, что папа обязательно поправится, и все у нас будет, как и прежде. Но когда неизбежность стала очевидной, жизнь стала просто невыносимой. Внешне вроде бы ничего не изменилось. Мама также старалась по возможности уделять нам время, также заботилась об отце и уверяла его и нас, что сегодня он чувствует себя гораздо лучше, чем вчера. Достав очередное лекарство, она говорила, что уж это обязательно поможет папе преодолеть недуг. Но однажды я почувствовала, что с мамой что-то произошло. Очевидно, где-то там внутри у нее сломался какой-то стержень, который все эти годы и был основой ее надежды. Обычно ее глаза, искрящиеся жизненной энергией, сразу потускнели, она почти перестала обращать внимание на свою внешность и прямо на глазах стала стариться…
Света снова сделала паузу, несколько раз затянулась сигаретой.
– Перемену, наверное, почувствовали все и особенно папа. Он очень переживал, что стал обузой для всей семьи. Дважды он пытался покончить с собой, наглотавшись каких-то таблеток, но мама вовремя оказывалась рядом и спасала его. В последнее время папа просто отказался пить лекарства и принимать пищу. – Света бросила недокуренную сигарету, но тут же взялась за другую. – Если тебе не трудно, давай еще немного пройдемся, я не могу сидеть на месте.
– Давай пройдемся, только дай мне тоже сигарету. Я хоть и не курю, но за компанию немного подымлю.
Алексей прикурил и они снова побрели по аллее сада.
– Как самая старшая из детей, – продолжала Света, – я лучше других знала отца. Знала его веселым и жизнерадостным, знала его заботливым и ласковым, знала, как он всех нас любит. Наверное, поэтому я его любила больше других. Но в последние годы я порой его просто ненавидела. Видя, как страдает мама, как страдаем мы и как мучается сам отец, я мысленно восклицала: «Господи, когда же все это кончится?». По сути, я молила бога, чтобы быстрее наступила развязка этой драмы, а развязка в данной ситуации означала только одно – смерть папы, иного выхода просто не было. Я гнала от себя эти мысли, но они меня преследовали повсюду. Я ненавидела и презирала себя, но ничего не могла с собой поделать… Это ж до какого края надо дойти, чтобы желать смерти родному и близкому тебе человеку, - с надрывом в голосе почти прокричала Света и на минутку замолкла, очевидно не в силах продолжать.
– Незадолго до смерти папы маму увезла скорая с инфарктом в больницу. А как выяснилось потом, кроме того, у нее еще случился нервный срыв, проще говоря «поехала крыша». В сорок лет она выглядела настоящей старухой. Я и сейчас помню, как врач скорой помощи, по возрасту, наверное, мамин ровесник, называл ее бабусей. Меня отчислили из института «за систематическое непосещение занятий и неуспеваемость». Конечно же, можно было оформить академический, но ни времени, ни желания этим заниматься у меня не было. С работы я постоянно отпрашивалась, там все понимали, сочувствовали, даже оказывали какую-то материальную помощь, потому что хорошо знали маму, но долго так продолжаться не могло. Со всеми своими проблемами я фактически осталась один на один. Помочь ни морально, ни материально мне было некому. По маминой линии здесь в Москве осталась лишь бабушка – ее мама. Но она очень старенькая и сама нуждается в уходе. А с папиной стороны есть дальние родственники – дядя и два двоюродных брата, но они живут на Дальнем Востоке и мы с ними почти не общаемся.
– Но почему ты не обратилась к моим родителям? – взволнованно спросил Алеша, – они, наверное, могли бы тебе помочь.
– Иногда я об этом думала, но, с другой стороны, кто я для них – знакомая сына… Нет я не могла и не хотела вешать свои проблемы на мало знакомых мне людей. Да и мне казалось, что это неудобно, стыдно.
Алеша обижено засопел, но промолчал.
– Я была в отчаянии. Мама в больнице, и диагнозы весьма неутешительные. Папа лежал уже несколько дней, не приходя в сознание, и скорая отказалась забрать его в больницу. В доме нечего было есть. Иногда нас подкармливала соседка. Я просто была на грани самоубийства. Наверное, меня сдерживала от этого рокового шага ответственность за Диму и Люду, – к концу повествования Света немного успокоилась.
– Не надо больше ничего рассказывать, – Алексей взял Свету за руку, – я вижу, как тебе тяжело все это вспоминать.
– Нет, Алеша, я должна рассказать все. Ты не знаешь самого главного… В один из таких безысходных дней к нам зашел Валера Розовский…
При упоминании о Валере Алексей поперхнулся табачным дымом, закашлял и бросил сигарету…
Глава 10. Валера
Валера Розовский был одноклассником Алексея. И в своё время он попортил немало крови и Алёше с Серёжей, и самой Свете…
Своими внешними данными Валера вряд ли мог похвастаться: невысокий рост, тщедушное тельце, прилизанные чёрные волосы, большие, чуть на выкате глаза, крупный крючковатый нос и всегда мокрые губы. Но Валера рос в достаточно обеспеченной семье. Его папа работал в Торгпредстве и нередко выезжал за границу, а мама - в каком–то другом министерстве. Поэтому Валера носил самую модную одежду, и у него всегда имелись карманные деньги. Он часто приносил в класс различные сладости, игрушки, сувениры и другие, привезённые из-за границы безделушки. Нередко Валера одаривал ими кого-то из одноклассников. Но все эти подарки, на первый взгляд казавшиеся бескорыстными, на самом деле носили весьма избирательный характер. Валера всегда стремился заручиться поддержкой и гарантией защиты наиболее сильных и авторитетных ребят из своего класса, и других, как правило, более старших мальчиков. Поэтому именно таких ребят он угощал конфетами, жвачкой, лимонадом, а тех, кто курил, и сигаретами. Девочек он тоже угощал конфетами и сувенирами, но только тех, которые Валере нравились или тех, кто демонстрировал ему своё внимание.
К учёбе Валера относился добросовестно, но особыми способностями не отличался. И, тем не менее, почти по всем предметам он имел отличные оценки. Некоторые из учителей даже ставили его в пример другим ученикам и многое ему прощали. Причиной такой лояльности, а вернее сказать попустительства, со стороны учителей было то, что Валерина мама не скупилась на презенты и по любому поводу и без повода, как казалось неискушенным, одаривала почти каждого классного учителя и руководителей школы. Порой попадались принципиальные и требовательные учителя, которые пытались поставить зарвавшегося ученика на место. Но после нескольких бесед с завучём или директором школы, они становились менее требовательными, и школьная жизнь Валеры продолжала течь по давно проторенному руслу.
Со временем Валера так уверовал в свою особенность, исключительность, что стал вести себя в среде одноклассников весьма вызывающе.
Уже в более зрелом возрасте Алексей понял, что возвыситься среди окружающих людей можно двумя основными способами: либо, развивая свои собственные способности и возможности, либо, принижая значимость других. Валера, не обладая особыми природными задатками и не имея желания упорно трудиться над самосовершенствованием, предпочёл второй путь самоутверждения. Такая жизненная позиция, очевидно, формировалась у Валеры и под влиянием его родителей, людей предприимчивых, пробивных и не обременённых моральными принципами.
Еще, по мнению Алексея, Валера всех окружающих людей делил на три основные категории. К первой категории принадлежали люди, от которых Валера мог в чем-то зависеть, которые обладали силой, властью и авторитетом. Перед этими людьми он заискивал и старался угодить. Ко второй категории относились люди, попавшие под его влияние и в чём-то зависимые от него. С ними Валера вёл себя как строгий, но рачительный хозяин. С одной стороны, он как бы им покровительствовал и порой даже помогал, чем мог, а с другой стороны, требовал от них беспрекословного подчинения и преданности. Но самые сложные отношения складывались у Валеры с третьей категорией людей. К ним Валера относил всех тех, кого, по его мнению, нельзя было использовать для достижения своих личных целей и тех, кто вольно или невольно становился препятствием на его пути. Эти люди, в своём большинстве, имели свои принципы и, как правило, были неподкупными. Одним из главных критериев, которыми они руководствовались в жизни, было понятие «справедливость». Эти, не вполне понятные для Валеры люди, являлись источником повышенной опасности и главной преградой на пути его самоутверждения. Они не признавали его право на исключительность и привилегированность, не искали с ним дружбы, а многие открыто презирали. Таких людей, в зависимости от обстоятельств и их авторитета в среде сверстников, Валера либо не замечал и делал вид, что их как бы не существует совсем, либо стремился унизить и оскорбить.
К этой самой неудобной категории людей, очевидно, принадлежали и Алёша с Серёжей. Поэтому их отношения с Валерой всегда были весьма напряженными, нередко переходящими в мелкие ссоры и стычки. К девятому классу эти отношения переросли в настоящую войну.
Валере, также как и Алексею, нравилась Смирнова Света. Он настойчиво пытался привлечь ее внимание, используя свои приемы ухаживания. Но Света под любым предлогом отказывалась от Валериных подарков и угощений и старалась держаться от него подальше. Лишь иногда, наверное, чтобы не обидеть Валеру окончательно, она брала одну-две конфетки, но не ела их тут же в классе, как это делали другие одноклассницы и одноклассники, а уносила навязанный ей «знак отличия» домой.
Однажды, после очередного принятого «угощения», Валера вдруг обнял Свету за талию и со словами, «а за презент положен поцелуй», поцеловал ее в губы. Света, не ожидая такой выходки, на секунду растерялась. Но потом резким движением оттолкнула обидчика, брезгливо вытерла губы и бросила конфеты Валере в лицо. Презрительно смерив его взглядом, гневно произнесла:
– Телок слюнявый! – и вышла из класса.
В классе наступила короткая пауза. Потом кто-то засмеялся, но большинство сделали вид, что ничего особенного не произошло. Алёши и Серёжи в тот момент в классе не было. Они узнали о случившемся от одноклассников после занятий, когда расходились по домам. От этого известия Алёша буквально вскипел.
– Я сейчас же догоню этого подонка и набью ему морду, – не помня себя от ярости, прохрипел Алексей. Никто из ребят не высказал возражений, каждый был бы не прочь поколотить Розовского. Но рассудительный Илюша Маслов сказал:
- От того, что ты, Лёха, сейчас устроишь драку с этим слюнтяем, Светке легче не станет, а скорее наоборот – разразится скандал, пойдут разговоры, разбирательства, сплетни, до родителей докопаются. А ей это надо? Кроме того, она и сама по полной программе отбрила Розовского, да еще такую кликуху прилюдно навесила! Иди домой, успокойся и выбери другой способ защиты своей девчонки».
Только предостережение, что своей дракой он навредит Свете, остановило Алексея от скорой расправы. «Но почему, почему я не был рядом со Светой в тот момент, когда этот подонок её обижал? «А что обо мне подумала Света?» – терзал себя вопросами Алёша. Ведь сколько раз и во сне, и наяву он рисовал в своём воображении красочные картины, в которых он спасает Свету от различных напастей. А вот сейчас, когда Свете реально потребовалась его помощь, он оказался в стороне.
На следующий день по дороге в школу Серёжа, понимая состояние своего друга, вновь попросил:
- Лёха, я тебя очень прошу, не затевай драку с Валеркой. Сейчас это ни к чему.
- Да не трону я это “чмо”. Просто скажу ему пару ласковых.
Они вошли в класс перед самым звонком, когда почти все сидели на своих местах. У стола Розовского Алёша остановился и негромко, почти шепотом, но ясно и твёрдо выговаривая каждое слово, сказал:
– Еще раз тронешь Свету – прибью.
– А ты кто такой, чтобы мне указывать? – нарочито громко задал вопрос Валера и попытался встать.
Алёша резким движением положил свои руки на Валерины плечи и рывком посадил его на место. Стул недовольно скрипнул, покачнулся и едва не уронил вдруг побледневшего Розовского.
– Будешь нарываться – узнаешь, кто я такой, – также тихо ответил Алёша и прошел дальше по классу к своему столу.
Валерина выходка с поцелуем, наверное, вскоре изгладилась бы из памяти одноклассников, как и многие другие подобные “шалости”. Но с этого самого времени за Валерой закрепилось прозвище “слюнявый телок”. Нет, открыто его так никто не называл. Но за глаза между собой многие одноклассники, и не только, звали его либо “слюнявый”, либо “телок”, либо “Валера-телок”.
Про прилепившиеся с подачи Светы прозвища Валера знал, а иногда ненароком и сам слышал свои “кликухи”. Его самолюбию и с таким трудом создававшемуся «авторитету» был нанесен непоправимый урон. С этого времени, будучи человеком злопамятным и мстительным, но трусливым, он старательно выжидал момент, чтобы поквитаться с обидчицей.
Учебный год подходил к концу. В один из погожих дней Алексей сидел за своей партой, в ожидании начала занятий, и смотрел в окно. За окном хозяйничала весна. Уже сошел снег, и растаяли последние грязные сугробы, прошли первые тёплые дожди, помогая дворникам очистить тротуары от накопившихся за зиму снега и мусора. Природа начала просыпаться от зимней спячки. Деревья на школьном дворе несколько дней стояли в торжественном ожидании пробуждения, а потом вдруг, неожиданно, из набухших почек, как из насиженных яиц, стали проклёвываться первые, еще бледноватые клювики зелени. На ветках деревьев нахохлившиеся воробьи то и дело затевали яростный спор. По тротуару решительно и важно выхаживал голубь-сизак и что-то настойчиво доказывал, стремившейся увильнуть от разговора голубке. На дворе была весна.
Своим тёплым, чудодейственным дыханием весна преображала не только природу, но и людей. Как бабочка, сбрасывая отслуживший кокон, предстаёт в изумляющем взор сиянии красок, так и люди по весне с радостью и удовольствием снимают неуклюжие зимние одежды и разноцветными бабочками заполняют улицы, магазины, стадионы, театры, школы, демонстрируя друг другу свое преображение.
Алёшины размышления о весне были прерваны оживленным шепотом девчонок и громкими одобрительными возгласами мальчиков. Алексей неохотно оторвался от созерцания уличной жизни и огляделся, выясняя причину такой неоднозначной реакции одноклассников. В класс вошла Света и остановилась у порога, как бы предоставляя возможность рассмотреть получше свой новый наряд. В белой гофрированной юбке, оранжевой кофточке и белых туфельках она выглядела неотразимой. Света и сама, видимо, довольная собой, была в приподнятом настроении.
– Ты что это расфуфырилась сегодня? Замуж что ли собралась? – гримасничая, подошел к ней Розовский. Он надеялся на поддержку класса, но никто не реагировал, и его насмешка повисла в воздухе, отчего сам он оказался в неловком положении.
На перемене он разжевал несколько пластинок жвачки и когда Света садилась, незаметно приклеил ей на стул липучую массу. Света почувствовала неладное, едва присела, но серо-желтая лепешка намертво приклеилась к новой белой юбке. Она попыталась отцепить жвачку от своей юбки, но та только растянулась, образуя нечто, подобное мышиному хвостику. Раздался смех. Света растерянно обвела взглядом класс. Глаза, моментально наполнившиеся слезами, выражали сразу все – и отчаяние, и мольбу о помощи, и недоумение, и укор за несправедливость, которая вершилась над ней. Потом вдруг подхватилась и выбежала из класса.
– Цирк, да и только, – раздался веселый голос Розовского. Он был очень доволен результатом своей проделки.
Никакая сила не могла бы удержать Алексея. Он стрелой пролетел расстояние, отделявшее его от обидчика, и схватив Валеру за грудки, прохрипел:
– Мразь! Подонок! Придушу…
Через мгновение Розовский лежал на полу под Алексеем и истошно вопил не своим голосом:
– А-а-а – помогите…
Случившееся произошло так стремительно, что по началу все оцепенели. Первым оценил ситуацию Сергей, но оттащить обезумевшего Алексея было не просто.
Драка имела последствия, и не только для Алексея. Мать Розовского появилась в школе на следующее утро и предъявила директору медицинскую справку, в которой говорилось, что «в результате осмотра на теле ребёнка обнаружены многочисленные синяки и ссадины, предположительно полученные от ударов тупым предметом…», и стала требовать, чтобы хулиган, избивший её сына, был примерно наказан.
В школу неоднократно вызывали Алёшиных родителей. С Алёшей беседовали и завуч, и директор школы. Спасло Алексея то, что почти все одноклассники, за исключением двух-трёх Валериных друзей или «должников», занявших, на всякий случай, позицию нейтралитета, встали на его защиту, когда завуч и директор пытались выявить обстоятельства случившегося. В итоге Алексей получил строгий выговор с предупреждением и остался в школе.
Другое последствие конфликта состояло в том, что Света в классе больше не появилась. Вскоре после случившегося она перевелась в соседнюю школу и училась там до получения аттестата.
Третье же последствие сыграло роковую роль в жизни обоих друзей – Алёши и Серёжи.

Lister

Lister 4 марта 2011 14:44

Глава 11. Избиение
Алёша продолжал встречаться со Светой и нередко провожал её от школы до дома. Однажды майским солнечным днём он пошел провожать Свету, а Серёжа сидел на скамейке школьного сада и поджидал друга, чтобы потом вместе пойти домой.
Проводив Свету до подъезда дома, в котором она жила, Алексей направился обратно к школе, где его поджидал Серёжа. За углом Светиного дома находился небольшой, но достаточно густой скверик. Кроны деревьев в нём переплелись и создали уютный полумрак. Когда Алексей проходил мимо сквера, на его пути внезапно возник долговязый Мишка Костыль.
На самом деле Мишкина Фамилия была Зудин, а прозвище «костыль» закрепилось за ним толи от того, что несколько лет назад он вывихнул ступню правой ноги и какой-то период времени ходил, опираясь на костыль, то ли потому, что часто пускал в ход кулаки и окружающие нередко говорили, что он любит размахивать своими «костылями», имея ввиду длинные и жилистые Мишкины руки.
Года два назад Миша записался в спортивную секцию, в которой ребят обучали восточным единоборствам. Через полгода занятий, изучив несколько наиболее простых приёмов рукопашного боя, он стал усердно «отрабатывать» эти приёмы на других. Причем, выбирая для этого мальчишек, явно уступавших ему в возрасте и силе. Родители обиженных Мишей ребят стали жаловаться на него школьной администрации и тренеру, руководившему спортивной секцией. И вскоре тренер перестал пускать Мишу на свои занятия. Но и уже полученных знаний и навыков ему вполне хватало, чтобы слыть «крутым» парнем среди окружавших его ребят и считать себя знатоком рукопашного боя.
Миша Костыль был года на два старше Алёши и почти на голову выше. Он учился уже в одиннадцатом классе. Вернее сказать, не учился, а числился учеником одиннадцатого класса, так как большую часть учебного времени проводил вне класса в компании нескольких таких же нерадивых учеников.
- Ну что, женишок, проводил свою кралю, - проговорил Костыль с явной издёвкой, – Зайди-ка в тенёчек, разговор есть.
От стоявшего почти вплотную Мишки пахнуло винным перегаром. Такая встреча не сулила ничего хорошего, но деваться было некуда и Алексей, сопровождаемый Мишкой, вошел в тень сквера. И только тут он увидел других ребят, среди которых был и Валера. Он явно нервничал и как бы пытался спрятаться за других.
- О! Посмотрите, братцы, кто к нам пожаловал. Как мы рады, как мы рады…, - Театрально гримасничая, заговорил стоявший среди ребят Коля Горбунов, одноклассник и друг Костыля – рослый упитанный детина, с маленькими серыми глазами и двойным подбородком. Среди ребят Коля слыл заядлым курильщиком, и за глаза его звали «курилка». Дымя сигаретой он подошел к Алексею и, затянувшись, выпустил целое облако дыма ему прямо в лицо. Переведя дыхание, Коля продолжал свой монолог:
- А скажи-ка нам чувак, почему ты нашего другана Валеру обидел? Ты знаешь, что за такие проделки надо отвечать, как говориться, по всей строгости? Для начала попроси у Валеры прощения. Может он тебя и простит? – А мы подумаем, что делать дальше. Эй, Валера, где ты, подойди поближе.
Валера показался из-за стоявших рядом ещё двух ребят из компании Костыля. На его лице блуждала плутовская улыбка. Он был явно доволен происходящим.
Алёша стоял бледный и растерянный, не зная, что ему предпринять, Но, когда он взглянул на Валеру и глаза их встретились, всё нутро у него закипело от ярости, и он твердо сказал:
- У подонка просить извинения не буду.
- Не понял? Ты еще хамишь, на грубость нарываешься? – Угрожающе заговорил Костыль и придвинулся вплотную к Алексею – Не хочешь по хорошему – тогда получай!…- и он сделал несколько резких движений, нанося Алёше удары в лицо и живот.
Алёша хоть и предполагал, что его будут бить, но оказался не готовым к защите. От сильных и резких ударов в глазах у него потемнело, дыхалка сбилась и он никак не мог вздохнуть. Алексей скорчился, зажав руками живот, из носа у него закапала кровь.
- Ну, теперь ты будешь посговорчивее, - с явным удовольствием от результатов нанесённых им ударов предположил Костыль, и продолжал с явной издевкой в голосе, - Скажи-ка нам, чувак, что подонок – это ты.. А потом попроси у Валеры, да и у всех нас, прощения. Считаю до трёх. Другой бы считал до двух, - Костыль был явно довольный своим остроумием.
Но тут произошло нечто непредвиденное, На Костыля с боку внезапно напал Серёжа и с криком «на получай, гад», стал молотить его кулаками.
Не ожидавший такого поворота событий, Костыль растерялся и пропустил несколько ударов. Но ему на выручку подоспел Коля Курилка. Он двумя сильными ударами сбил Серёжу с ног. Алёша немного оправился от полученных ударов и бросился на Колю, буквально повиснув у него на шее. Серёжа успел вскочить на ноги, но пришедший в себя Костыль заученным приёмом ударил его ногой по голове и Серёжа снова рухнул на землю. Через секунду и Алёша, получив несколько сильных ударов от Коли Курилки, лежал на земле.
Неизвестно, как бы закончилась эта неравная драка, а вернее сказать избиение, если бы мимо не проходили две пожилые женщины. Они увидели происходившее и подняли такой крик, что вся Валерина компания поспешила покинуть место происшествия.
Неделю Алёша и Серёжа не ходили в школу, залечивая синяки и ушибы. Родители донимали их расспросами о том, где, кто и за что их избил. Друзья придумали себе такую версию: «на нас напали какие-то незнакомые ребята». Больше они никому ничего не говорили. Да и между собой, сначала по телефону, а потом и при личных встречах, они старались не вспоминать эту драку. Но Алёша уже на следующий день после случившегося твёрдо решил, что им с Серёжей необходимо научиться драться по настоящему, чтобы уметь защищать себя и других от подонков типа Валеры и Костыля. Серёжа был полностью с ним согласен, и вскоре они уже ходили на занятия в секцию рукопашного боя.
Глава 12. Армия
С тренером в секции рукопашного боя ребятам явно повезло. Игорь Николаевич Дроздов был не только известным, титулованным спортсменом (мастером спорта, победителем и призёром многих крупных соревнований), но и хорошим человеком и педагогом. Бывший десантник и участник Афганской войны, он хорошо разбирался в людях, и старался, чтобы у него занимались честные, порядочные ребята. Именно он в своё время выгнал из секции Мишу Костыля, когда узнал от ребят, что тот использует полученные на тренировках навыки в уличных разборках.
Когда Алёша и Серёжа пришли записываться в секцию, Игорь Николаевич пригласил их в свой кабинет на собеседование. Расспросив ребят о том, кто они, где учатся и проживают, он поинтересовался с какой целью они пришли в секцию.
- Чтобы научиться драться, - сказал Алексей, но, увидев, как нахмурился тренер, добавил, - Чтобы уметь защищать себя и своих близких. Ну, например, друга или девушку…
- Так, ребята. Давайте мы сразу определимся с терминами и понятиями. «Драться», «драка», «драчун» - все это однокоренные слова, которые несут в себе негативный оттенок. Драка, как правило, возникает спонтанно или по несущественному поводу. Дерутся драчуны. Мы в свою спортшколу таких не принимаем. У нас секция рукопашного боя. Бой от драки отличается осмысленностью, определённой подготовкой и серьёзной мотивацией. Обучая ребят приёмам рукопашного боя, мы, по сути, даём им в руки оружие, и хотим, чтобы они его использовали только в праведных целях. Хотя оружие может попасть и в руки негодяев. Но это уже глобальная проблема.
- Что же касается умения защищаться и защищать, то здесь ты абсолютно прав, - обратился тренер непосредственно к Алексею, а потом уже к обоим, - Защищать себя, своих близких и свою страну – должен уметь каждый нормальный мужчина. Вот этому мы и будем с вами учиться…
Занятия в секции требовали от ребят значительных усилий и определённой смелости. Многие из приходящих в секцию не выдерживали больших физических нагрузок и жесткого режима тренировок. Игорь Николаевич был хотя и доброжелательным, но достаточно требовательным тренером. Сам по военному собранный и дисциплинированный, он терпеть не мог разгильдяйства и нытья в среде своих подопечных. «Такие в реальном бою и сами оплошают, и своих товарищей подведут», - говорил тренер о нерадивых учениках. Иногда он эти слова подкреплял конкретными примерами из своей боевой биографии, наглядно показывая, как халатность или трусость одних оборачивается бедой или трагедией для других.
Алёша и Серёжа занимались в секции с большой охотой. Благодаря своим хорошим физическим данным и старанию, они быстро адаптировались в коллективе, а тренер признал в них своих. Через полгода упорных занятий они уже участвовали в региональных соревнованиях и в своей возрастной категории вышли в финал. По итогам соревнований и Алексею и Сергею был присвоен второй юношеский разряд. Через год занятий они стали перворазрядниками и призёрами международных соревнований. Тренер пророчил ребятам хорошую спортивную карьеру.
Валера со своими покровителями, Мишей Костылём и Колей Курилкой к ребятам больше не приставали. А когда через год о спортивных успехах ребят стало известно всей школе, то Валера притих, а Костыль с Курилкой, старались не попадаться ребятам на глаза. Алексей лелеял надежду, на то, что им с Серёжей представится случай поквитаться со своими обидчиками. Но такого случая всё не представлялось. А вскоре Костыля, Курилку и их подельников арестовали и осудили за разбойное нападение на коммерческую фирму. Ходили слухи, что в тюрьме Коля Курилка скончался от какой-то болезни. Костыль отсидел четыре года и вернулся домой.
Алексей как-то встретил своего бывшего обидчика у входа в продуктовый магазин. В спившимся, осунувшимся и выглядевшим намного старше своих лет человеке, с трудом угадывался бывший гроза местной детворы. Костыль стоял с мелочью в руке и, обращаясь почти к каждому входящему в магазин мужчине, просил: «Братан, добавь, сколько можешь, а то на пузырь не хватает». С такой же просьбой он обратился к Алексею. Костыль видимо не узнал в высоком, атлетически сложенном молодом человеке одного из когда-то обиженных им пацанов. Алексей не ожидал такой встречи и такой просьбы от своего обидчика. Сколько раз он мечтал встретить этого мерзкого типа где ни будь в укромном месте и испробовать на нем хотя бы один из своих коронных ударов. Но время и череда более значимых событий охладили былую ненависть, а сам вид бывшего противника вызывал у Алексея лишь чувство брезгливой жалости. Алексей достал из кармана первую попавшую купюру и сунул её в руку Костылю. Чтобы не встречаться с неприятным для него человеком еще и при выходе из магазина, Алексей решил пойти в другой магазин. Костыль, не ожидавший такой крупной подачки, закричал ему вслед:
- Спасибо, братан, выручил. Дай Бог тебе здоровья…
После окончания школы Алексей и Сергей планировали поступать в МИФИ (Московский инженерно-физический институт) на кафедру информатики и компьютерного программирования. С недавних пор ребята увлеклись компьютерами. Поэтому, несмотря на свои успехи в спорте и настойчивые рекомендации тренера поступать в институт физической культуры, выбор был сделан в пользу МИФИ. Ребята, не без настойчивых и аргументированных доводов своих родителей, решили, что спортом можно заниматься и в техническом вузе.
На первом же экзамене по математике Алексей получил «неуд». Серёжа получил минимальный бал, примерно равнозначный «тройке», который позволял ему участвовать в следующем экзамене. Но он, сославшись на то, что с «трояком» при конкурсе пять человек на одно место поступить в вуз на выбранный факультет нереально, отказался от дальнейшей борьбы.
Впоследствии Алексей много раз анализировал сложившуюся тогда ситуацию. Одну из причин своих слабых знаний по математике он видел в том, что в последние два года эта дисциплина у них в школе преподавалась нерегулярно, как и некоторые другие предметы. Сказывалась нехватка преподавателей, многие из которых всвязи с началом рыночных реформ вынуждены были искать себе более высокооплачиваемую работу. Другая причина – это занятия спортом, которые требовали немало сил и времени. В последние полгода перед вступительными экзаменами Алексей и Сергей ходили на подготовительные курсы при институте. Но восполнить пробелы в необходимых для поступления в вуз знаниях им, видимо, не удалось.
Но все эти проблемы и причины казались Алексею несущественными по сравнению с Сережиным поступком. Да, он понимал, что у Серёжи почти не было шансов более успешно сдать другие вступительные экзамены и набрать нужную сумму балов для зачисления в институт. Но это «почти» давало хоть какой то шанс на поступление в вуз. Но Серёжа им не воспользовался, несмотря на настойчивые уговоры Алексея. Мало того, чтобы исключить иные варианты, Сергей в тот же день забрал из приёмной комиссии свои документы. Своим родителям он сказал, что экзамен он, как и Алёша, не сдал.
Неудача с поступлением в вуз не особо огорчила ребят. В качестве запасного варианта у них было желание служить в десантных войсках. Желание просто послужить в армии подспудно прививалось Алёше и Серёже их отцами, которые сами в своё время служили и считали, что только армия может сделать из подростка настоящего мужчину. Мамы ребят, и многие другие родственники, и знакомые, были против такого метода «возмужания». Но обстоятельства складывались в пользу армии.
И всё же основную роль в выборе именно десантных войск сыграл тренер спортивной школы Игорь Николаевич. Бывший десантник рассказывал много интересного о трудностях и романтике армейской службы, о боевом братстве и взаимовыручке. Десантные войска он считал элитными подразделениями, бойцы которых одинаково хорошо работают и телом и головой. «Прошедшие эту суровую школу, - говорил тренер, - при желании, могут успешно реализовать себя в любом виде деятельности». В военкомате желание ребят служить в десантных войсках восприняли с радостью. Как пояснил один из работников военкомата, план по набору именно в эти войска постоянно не выполняется из-за слабой физической подготовки призывников.
Вечер накануне непосредственной отправки в армию, Алексей и Сергей решили провести в тесном кругу со своими девушками. К этому времени и у Сережи тоже появилась своя девушка – Катя Маслова, сестрёнка их одноклассника Ильи. Они стали встречаться с полгода назад, когда после одного из школьных вечеров Катя попросила, вдруг оробевшего Сережу, проводить её до дома. С тех пор их отношения крепли день ото дня. Алексей был рад за друга, во-первых, потому, что Катя была весёлой, симпатичной и в то же время достаточно рассудительной девчонкой. А, во-вторых, потому, что ему было неловко встречаться со Светой, в то время, как у друга не было пары.
Начало лета выдалось тёплым и безоблачным. Деревья в садах отцвели и наливались плодами. Скверы и парки манили к себе уютной прохладой. Ребята сначала посидели за столиком в летнем кафе, а потом долго гуляли по Царицынскому парку. Катя взяла с собой фотоаппарат, поэтому наиболее интересные, на её взгляд, фрагменты этого вечера были запечатлены на плёнке. Некоторые из напечатанных позже фотографий Катя выслала ребятам в армию.
На подходе к дому ребята разделились на пары. Алексею хотелось сказать Свете в этот вечер что-то очень важное и особенное. Но, оказавшись со Светой наедине, он не знал с чего начать и о чём говорить. Чтобы прервать образовавшуюся паузу, Алексей невпопад спросил:
- А у вас в институте, ну в вашей группе, кого больше, ребят или девчат?
Света заканчивала первый курс медицинского института, в который она поступила сразу после окончания школы.
- Девочек значительно больше. У нас в группе всего четыре мальчика. А девочек… пятнадцать или шестнадцать… А тебе это зачем? – недоумевала Света. Потом, видимо, по-своему истолковав суть вопроса, заговорила с нежностью в голосе:
- Алёшенька, если ты меня к кому-то ревнуешь, то это совершенно напрасно. Знай, что кроме тебя у меня никого нет, и надеюсь, что никогда не будет…
Алексей обнял Свету и притянул к себе. Она прильнула к нему и они слились в страстном поцелуи…Немного успокоившись, Света заговорила с тревогой в голосе:
- Если бы ты знал, как я переживаю за тебя и за Серёжу. В последние дни я просто не нахожу себе места. Что я только не передумала…
- Глупенькая. Нашла повод для переживаний. Не на войну ведь провожаешь. Отслужим. Отдадим, как говорится долг Родине, и вернёмся в полном здравии.
- Может я и глупая. Но я знаю, как мама много раз провожала отца, и чем всё это закончилось. Военные люди зависят от своих командиров, а те от политиков. Вас, как десантников, могут послать в любую горячую точку…
- Ну, будет тебе… Давай не думать о плохом…, - Алексей опять обнял Свету и стал говорить ей беззаботные нежности, пытаясь развеять её тревожные предчувствия…

Как и обещали в военкомате, служить Алексей и Сергей попали в десантный полк, недалеко от Ростова-на-Дону. После прохождения месячного курса «молодого бойца», ребят направили в учебку (учебное подразделение) на курсы сержантов. Назад в свою часть они вернулись уже младшими сержантами, и были назначены командирами отделений. А через полтора месяца полк в экстренном порядке был переброшен в Чечню…

Глава 13. Разговор со Светой (продолжение)
– Да, да, Алёшенька, тот самый Валера Розовский, – с горькой иронией сказала Света. – Он и раньше пытался наладить со мной отношения, но я отвергала все его предложения. А в те дни я вообще была безразлична ко всему, что происходило вокруг. У меня просто ни на что не осталось ни сил, ни эмоций. Валера ни о чем не спрашивал и ничего не предлагал. Просто походил по квартире, посмотрел, потом поговорил с соседкой и ушел. В тот же день «скорая» увезла папу в военный госпиталь. Правда, помочь ему уже никто не смог, и он через два дня, не приходя в сознание, скончался. Но еще до того как папы не стало, Валера появился у нас в сопровождении женщины и мужчины. Они принесли с собой коробки и сумки с продуктами. Женщина сразу же ушла на кухню и принялась что-то готовить, а Валера подошел ко мне и представил мужчину, который оказался водителем. Розовский распорядился, чтобы Василий, так звали водителя, отвез меня в больницу сначала к маме, а потом к отцу.
– Дима остался с Ольгой Ивановной, так звали ту женщину, а Люда поехала со мной. Очевидно, я была в таком плохом состоянии, что Люда просто побоялась отпускать меня одну. Валера перевел маму в психосоматическое отделение одной из лучших больниц на Шаболовке. Она лежала в отдельной палате, как говорится, со всеми удобствами. При ней постоянно дежурила сестра-сиделка, ее лечили очень хорошие врачи. Возможно, только благодаря этому маму удалось вернуть к нормальной жизни.
Алексей и Света дошли до конца аллеи сада. Дальше начинался густой хвойный лес. Немного постояли. Света опять закурила. Потом пошли в обратном направлении.
– Папу хоронили с особыми почестями: с военным оркестром, почетным караулом, салютом из боевого оружия и с торжественным возложением каких-то немыслимых венков. Как ты думаешь, почему люди больше заботятся о мертвых, чем о живых? Почему на похороны находятся немалые средства, в то время как на поддержание жизни их нет?
Алексей слушал, опустив голову и сосредоточенно разглядывая многоцветные шуршащие под ногами опавшие листья. В его груди боролись противоречивые чувства: жалость и сострадание к близкому и дорогому человеку, досада и сожаление за то, что он не мог быть рядом со Светой в то время, когда ей так необходима была помощь, и ненависть к человеку, который оказался рядом в нужный момент и сделал так, что Света была вынуждена принять его помощь.
«А с другой стороны, – думал Алеша, – если бы Валера не появился тогда и не взялся бы за решение всех проблем, которые свалились на Свету и её семью, что было бы тогда? Ведь помочь Свете было некому, и она была в отчаянии». Алексей пытался найти хоть какое-то оправдание, чтобы заглушить обиду на свою судьбу, так безжалостно исковеркавшую его жизнь, и быть благодарным человеку, пришедшему на помощь его девушке. Но ощущение, что в Валерином поступке было что-то шакалье, брало верх над разумными доводами. Алеша где-то читал, что этот хищник, не обладая особой физической силой и смелостью, старается выбрать жертву, обессиленную болезнью или ранами, полученными в предыдущих схватках. Один из главных принципов этого хищника – выждать нужный момент. А Розовский, конечно же, умел ждать...
– После папиных похорон Валера стал заходить к нам почти каждый день. Он организовал поминки, поездки на кладбище, в больницу к маме... Люду и Диму он устроил в платный лицей с полным пансионом. А когда маму выписали из больницы, Валера настоял, чтобы она поехала на лечение и отдых в санаторий…
– Откуда у него такие деньги!? – не выдержал Алексей.
– Папа у него совладелец нескольких очень крупных фирм, в том числе и Газпрома. Сам Валера учится в финансовой академии и является совладельцем крупного коммерческого банка. Обидно, но получается так, что в нашей теперешней жизни деньги и связи решают всё, или почти всё. А честь, совесть, чувства долга – отвлечённые понятия, рассчитанные на наивных простаков… Я, когда узнала про тебя и Серёжу, сразу же стала сравнивать вашу трагедию с папиной. Опять война и опять гибнут лучшие. В Великую отечественную было всё понятно: на нас напали, и надо было защищать Родину. А на Афганистан, получается, что напали мы сами. И в Чечне развязали кровопролитие непонятно для чего. Только в Афганистане мы бомбили чужие города, а в Чечне свои. И те, кто развязывает эти бессмысленные войны, даже не пытаются объяснить людям, для чего это делается…
Затянувшаяся пауза в рассказе Светы предвещала, что сейчас Алексей услышит то, о чем ни говорить, ни слышать он не хотел. Ведь Розовский ничего никогда не делал просто так…
Она заговорила, но теперь сухо, равнодушно, как будто дальнейшее повествование ее не касается и не волнует.
– В один из вечеров Валера появился в нашей квартире с огромным букетом цветов. Я уже привыкла к его частым визитам, поэтому сразу и не обратила внимание на его особенную торжественность. А он, без лишних слов, сразу же предложил мне выйти за него замуж…
Алексей внутренне напрягся, до скрипа стиснул зубы и с особым усилием стал нажимать на свою палку. Света же, не замечая перемен, продолжала :
– Я дала своё согласие, хотя и чувствовала себя продажной девкой. Разница заключалась лишь в том, что проститутка продает себя как бы в розницу – разным мужчинам по чуть-чуть. Я же продавала себя оптом – всю и сразу. Валера, видимо, и не ожидал иного ответа. Он сделал всё, от него зависевшее, чтобы я не могла ему отказать. А у меня просто не было сил как-то сопротивляться.
На свадьбу он подарил мне шестисотый «Мерседес», с водителем в придачу. Сразу после свадьбы мы переехали в новую квартиру …, – Света взглянула на Алексея, на его побледневшее лицо с бегающими по напряженным скулам желвакам, на невидящие глаза под слегка прикрытыми веками, и испугалась. Она порывисто схватила руку Алексея обеими руками и, пытаясь взглядом поймать его глаза, как бы ища в них поддержку, продолжала:
– Этим замужеством я спасала близких мне людей… Но ты не представляешь, как невыносимо ощущать себя купленной, не принадлежащей себе. Есть хорошее сравнение – птичка в золотой клетке. Так это про меня. Постыдным является еще и то, что я и Валере не очень то нужна. Вынудив меня выйти за него, он просто успокоил свое уязвленное самолюбие. Мне кажется, такие люди в принципе не способны любить. Я для него как очередное приобретение, как вещь. Время от времени он берёт меня с собой на очередную деловую встречу, презентацию, званный вечер. А я вся из себя, упакованная и размалёванная, должна изображать лучезарное счастье. И вокруг меня сплошь такие же фальшивые улыбки и комплементы. И всё пропитано деловым интересом, а для настоящих чувств там места нет. Ты хоть это понимаешь?
– А при чём здесь я?... Ты сделала свой выбор. В сложившейся ситуации, очевидно, он был единственно возможным… Не мне судить…
– Спасибо за то, что вошел в мое положение…Но ты должен знать, что я тебя по-прежнему люблю, – с какой-то решительностью или даже злостью сказала Света и быстрым шагом, почти бегом, направилась к автостоянке, где её ждала машина.
Алексей потерянно смотрел, как Света дошла до машины. Как она села в машину. Как массивный серебристого цвета «Мерседес» осторожно выехал со стоянки. Как он, набрав скорость, уносил его Свету в мучительную для обоих неизбежность.
Глава 14. Оля
Проводив взглядом скрывшуюся за поворотом машину, Алексей медленно, как во сне, побрел к себе в палату. На душе – пустота, в теле – ватная слабость, а голова – как в аквариуме от ощущения, что всё окружающее видится будто бы через толщу воды: преломленные и искаженные звуки, очертания предметов, острая нехватка воздуха. Алексей чувствовал, что вот-вот задохнётся…
С трудом он доковылял до своей палаты и как был, в шинели и в ботинках, упал на кровать. Следом в палату вошел Цыганков и искренне удивился состоянию Алексея.
- Ты что, запал на эту куклу, а она тебя обидела? – сказал он, обращаясь к Алексею. – Да брось ты дурью маяться. Ты не видишь, что она не настоящая? Размалёванная, раскрашенная, но без души.
Слова Федора резанули прямо по живому. С одной стороны, они как бы были утешением, мол, что там переживать из-за какой-то сомнительной девки, но с другой, провоцировали Алексея на откровенный разговор, что называется «излить душу».
– Федя, – негромко, но очень твердо сказал Алексей, – я тебя очень
прошу, не лезь в душу и не суди мою… – на этом слове Алексей запнулся «какая она моя, скорее чужая», мелькнуло в голове. Но после короткой паузы он справился с волнением и закончил. – Короче, не трогай ты эту девушку. Я сам должен в этом разобраться.
– Понял, не дурак. – Цыганков мгновенно оценил ситуацию и тут же объявил, что у него сегодня день рождения, и он намерен отметить это событие.
– А для начала вот, на хлебни-ка озверинчику. – предложил Федор, доставая из-под кровати ополовиненную бутылку какой-то жидкости. – Выпей – полегчает. Он насильно усадил Алексея на кровать и протянул ему на треть заполненную кружку. Алексей не сопротивлялся. Выпитая жидкость обожгла внутренности и сотнями ручейков стала заполнять все тело.
– Что, побежала по жилам живительная влага? – спросил удовлетворенный своим врачеванием Цыганков. – Теперь для закрепления эффекта, как говорится, «не ради пьянства окаянного, а здоровья для». – Он налил Алексею и себе еще в одну кружку, – Ну, давай теперь вместе.
Раньше Алексей не испытывал удовольствия от употребления спиртного. Он выпивал в компании ребят до армии, потому что так было принято. Он пил с солдатами в армии, потому что так было нужно. Легкая эйфория, возникавшая после выпитого, его не радовала. Очевидно, сказывалось мамино воспитание. Она всегда внушала сыну, что водка это дурман и от неё все беды. Но сейчас Алексею нравилось полупьяное состояние. Вторую «порцию» спиртного он пил уже с удовольствием.
– Ты немного полежи, покимарь, успокойся. А вечером я устрою настоящий праздник. Все будет чики-чики, ну как в аптеке.
Вечером стараниями Цыганкова был накрыт шикарный стол. Непонятно откуда на столе появились маринованные огурчики, красная рыба, нарезанная тонкими ломтиками ветчина, салат из огурцов и помидоров, болгарский перец, нарезанный ровными дольками, краснобокие яблоки и какой-то мясной салат. Из спиртного была бутылка красного сухого вина и литровая бутылка разведенного спирта.
Стол, созданием которого руководил Цыганков, накрывали и сервировали две хорошенькие медицинские сестры, Галя и Оля. Алексей конечно знал этих девушек. Они дежурили по ночам, делали уколы и выдавали необходимые лекарства. Но особых отношений у него с ними не сложилось. Другое дело Фёдор. Он всех знал, со всеми был в доверительных отношениях, особенно с женским медперсоналом, умел ухаживать и легко придумывал приятные женскому уху комплименты. Алексею и раньше доводилось встречать парней вроде Цыганкова, и он не понимал, почему девушки относятся к ним так доброжелательно. Ведь с виду они ничего особенного из себя не представляли. Но при этом, такой вот «Федя» мог без проблем познакомиться с девушкой, завести с ней бесхитростный, с явными намёками на интим разговор, тут же назначить ей свидание или легко заполучить номер телефона. И что самое непостижимое было для Алексея то, что девчонки начинали мило улыбаться в ответ, и готовы были снова встретится с этим пошловатым соблазнителем, наверняка осознавая, что он лгун и пройдоха.
В данной ситуации, как понимал Алексей, Галя была девушкой Фёдора и выступала в роли хозяйки. А Оля, по видимому, предназначалась ему, Алексею. За столом разместились на кроватях, Оля рядом с Алексеем, Федя с Галей напротив.
– Ну что, друзья? – взяв на себя роль тамады, поднял стакан Фёдор. – Давайте за нее, за удачу, – о дне рождения он уже не вспоминал. Алексей не совсем понял тост. За какую удачу предлагал выпить Федя. Но не возражал и тоже поднял свой стакан. Все дружно чокнулись и выпили.
После третьего тоста состояние внутренней скованности, которое по началу испытывал Алексей, было окончательно преодолено, и он тоже стал оживленно говорить, даже рассказал какой-то анекдот. Оля, уже не скрывая своего отношения к Алексею, активно за ним ухаживала. Алексею это нравилось и он тоже включился в роль ухажера.
В какой-то момент, на пике веселья, Цыганков встал и, многозначительно поглядев на Алексея, сказал:
– Ну, вы тут еще посидите, а мы пошли. – С этими словами он взял за руку Галю, и они ушли.
Алексей предполагал такое развитие событий, но внутренне не был к нему готов. Между ним и Олей вдруг возникла какая-то пауза, чувство неопределенности. «Кто она, чего она хочет? - думал Алексей, – утешить его или найти утешения самой?». Алексей был наслышан о том, что у Оли был бурный роман с каким-то находящимся на излечении офицером. Но тот подлечился и уехал к своей жене. А Оля осталась со своими печалями одна.
Очевидно, желая как-то разрядить обстановку, Оля обратилась к Алексею:
– Ты совсем ничего не ешь. Я тебе положила такой аппетитный кусочек курочки, а ты даже не попробовал.
Алексей был благодарен ей за то, что она нашла повод для диалога, и с готовностью поддержал её.
– Ну, так давай еще выпьем за нас с тобой и тогда закусим.
Дальше все было как в тумане. Алексей предлагал какие-то тосты, Оля тоже что-то говорила и всячески проявляла свое участие и заботу об Алексее. В какой-то момент она его раздела и уложила на кровать. Потом разделась сама и легла рядом. Теплое упругое тело буквально обволокло Алексея. Казалось, что он растворился в ее объятиях. Она была везде, и он уже смутно представлял, где он, а где она…
С Олей было легко. Она не выясняла прошлого, не заставляла Алексея брать на себя какие-то обязательства. Она просто говорила: «Тебе со мной хорошо?» – и на утвердительный ответ Алексея тут же отвечала: «И мне тоже, и я очень рада». Все было так естественно и так просто, что Алексею стало казаться, что такие отношения между мужчиной и женщиной и должны быть. Никаких условий, никаких запретов, никаких долгосрочных обещаний и обязательств. Все просто и естественно, как в природе. Такие отношения, где-то вычитал Алексей, называются партнерскими. Партнер по бизнесу, партнер по сексу… Но дальше у Алексея возникли сомнения. Называть любимую девушку партнером…как-то не получалось. Но Оля, наверное, всё же была партнером, но партнером по несчастью. Он жалел и её, и себя и понимал, что близость их отношений – вынужденная мера, одно из средств взаимного выживания. И чем жарче были их объятия, тем больше фальши видел в них Алексей. Он понимал, что причины взаимного отчуждения между ним и Ольгой лежат за пределами их желаний и возможностей. Алексей искренне стремился полюбить Олю. А она всячески старалась увлечь его своей безумной страстью. В этой обоюдной авантюре обманной любви, оба они хотели вырваться из цепкой трясины прошлого: прошлой любви, прошлых поцелуев и объятий. Но это недавнее прошлое было еще слишком близким и дорогим, и они не были готовы расстаться с ним навсегда…
Развязка наступила даже скорее, чем они предполагали.. Бурные, страстные эмоции ради минутного удовольствия стали обременять и Ольгу, и Алексея. Их скрытные уединения и интимная близость уже не были событием, которого оба ждали с нетерпением. Без душевного тепла, без духовной близости их встречи стали просто суммой двух обиженных одиночек. От такого единения общая сумма взаимности не увеличивалась, а скорее наоборот. Из общей страсти каждый вычитал своё, личное – недополученное в прошлом, утраченное в настоящем, бесперспективное в будущем.
Между тем, его новый друг и сводник Фёдор ликовал. Он был искренне уверен, что осчастливил и Алексея, и Олю. Алексей был благодарен Федору за то, что тот в тяжелую минуту вырвал его из тисков безысходности. Ну, а если эта инициатива не вполне удалась, то вины Цыганкова в том нет, рассуждал Алексей.

Lister

Lister 4 марта 2011 14:45

Глава 15. Возвращение домой.
Из реабилитационного центра Алексея выписали под новый 1996 год. На заключительной медицинской комиссии его признали непригодным для дальнейшего прохождения военной службы по состоянию здоровья и комиссовали. Такой поворот событий был не столько неожиданным, сколько неприемлемым для Алексея. Ведь он стремился вернуться в свою часть, чтобы мстить за Сережу и за других погибших товарищей. Алексей надеялся, что вернувшись в Чечню, обязательно разузнает что-нибудь о ненавистной ему «Белке». А если повезет, то лично избавит белый свет от этой «продажной сучки», которая ради денег, наверное, до сих пор отстреливает наших ребят и добивает раненых.
Мысль о том, что «Белка» могла покинуть Чечню, сменить род занятий, наконец, погибнуть в одной из боевых операций, как погибла ее подруга «Стрелка», Алексей гнал прочь. В глубине души он понимал всю сложность и, возможно, наивность своих замыслов. Но именно эта, созданная им в воображении перспектива ближайшего будущего, придавала смысл его жизни, оправдывала то, что он, ценой жизни своего друга, остался жив.
И еще Алексею просто не хотелось возвращаться домой. Вернее он очень хотел вернуться, и мечтал об этом уже с первых дней своей службы. Во время прохождения курса молодого бойца, а потом в учебке, намаявшись на строевой или на полигоне, он с теплотой вспоминал уютный дом, мамину стряпню, проказы сестренки и строгие наставления отца, и ему так хотелось хоть на денечек оказаться среди родных и близких ему людей. И еще он часто думал о встрече со Светой. Но сейчас… . Нет, домашние ждут его возвращения, и он тоже хочет быть рядом с ними. А вот Света уже не ждет. И сама мысль о том, что он будет жить с ней рядом, ходить по одним и тем же улицам и даже возможно встречаться с ней и с ненавистным ему Валерой, казалась ему абсурдной, и несправедливой.
Но больше всего его тревожила встреча с Сережиной мамой, Полиной Сергеевной. Что он скажет ей о гибели её единственного сына? Как объяснит случившееся?..
Алексей пытался убедить врачей, что он вполне здоров и готов хоть завтра встать в строй. Но комиссия была непреклонной. А один из ее членов, военный хирург, лечивший Алексея, еще и пошутил:
– Вы посмотрите на этот экземпляр, – обратился он к коллегам, показывая на Алексея. – У нас тут большинство вполне здоровых клиентов пытаются придумать себе какие-нибудь болячки, чтобы только не попасть в Чечню, а этот с костылем готов идти в атаку.
– Ты же с палочкой еще ходишь, – обратился хирург уже к Алексею. – А в строю тоже будешь на палочку опираться или в бой ее вместо автомата возьмешь?
– Да я уже и без нее могу…– не вполне уверенно возразил Алексей.
– А вот этого делать не надо. Категорически запрещаю, – уже строгим тоном заговорил хирург. – Вы что, молодой человек, без ноги хотите остаться? А такой вариант с вашим ранением вполне возможен. Мой вам совет: никакой самодеятельности, все мои предписания выполнять четко и последовательно. Ранение серьёзное, но, как говорится, не смертельное. Возможно, через какое-то время нога полностью восстановится, и вы сможете ходить без опоры. А там, чем черт не шутит, захотите вернуться в армию или, не дай бог, на войну – дело ваше. Повторно пройдете медкомиссию и в добрый путь.
Эти слова военного хирурга немного остудили пыл Алексея и в то же время оставили хоть какую-то надежду. Алексей понимал, что прямо сейчас он не готов служить в десантных войсках. «На боевом задании хромой боец – обуза для других. А вот, если немного подлечиться и потренироваться… Короче надежда есть и есть к чему стремиться, а значит стоит жить», – так думал Алексей, покидая реабилитационный центр.
Однако возвращение домой оказалось для Алексея тяжелым, почти невыносимым испытанием…
В день выписки за Алексеем приехала мама с сестренкой и одноклассник Стас Правдин, который, узнав о предстоящем событии, вызвался на своём «жигуленке» доставить Алексея домой, как он выразился, «в целости и сохранности». Все были в хорошем настроении, много шутили и смеялись. Стас постоянно подшучивал над собой по поводу того, что «жигуленок» для его габаритов слишком мал (в нем было около двух метров роста) и ему поневоле придется покупать «Мерседес».
На подъезде к району «Царицыно», Алексей неуверенно, будто обращаясь к самому себе, спросил:
– Может к Сереже на могилку заедем? Он ведь здесь, на «Котляковском», похоронен.
– Без проблем, – ответил Стас и свернул в сторону Котляковского кладбища.
Заснеженное зимнее кладбище выглядело таинственно. Согнувшиеся под тяжестью снега и инея деревья наклонились над могилами, защищая их от всего постороннего, случайного, мимолетного. Пласты снега на крестах и стелах, как белые косматые папахи, прикрывали торжественно сосредоточенные лица людей. И над всем этим земным и потусторонним миром витало нечто, что было доступно только тем, кто смотрел с еще свежих или уже потускневших фотографий.
Сережина могила находилась рядом с могилой его бабушки, которая умерла за год до гибели Сережи. Обе могилы обрамляла черная, не так давно покрашенная ограда. Два надгробных памятника, две фотографии и две лаконичные надписи под ними, определяющие даты рождения и смерти, могли многое рассказать каждому думающему о вечном человеку.
Со скромной гранитной плиты, установленной на могиле Сережиной бабушки, смотрела добродушная, с открытым светлым лицом старушка. Взгляд ее выражал спокойствие и умиротворенность человека, который достойно прожил долгую сложную жизнь, до конца исполнив свое предназначение.
Рядом контрастирующая фотография юноши в военной гимнастерке с обветренным загорелым лицом и искусственной улыбкой на губах. Плоский отпечаток оживляли удивительные глаза, в которых сконцентрировались все чувства молодого солдата: и наигранная самоуверенность, и скрываемая печаль, и глубокая тревога, и не известно кому адресованный укор.
Алексею эта фотография была хорошо знакома, точно такая хранилась у него в альбоме рядом с собственной. Они вместе фотографировались после очередного боевого задания где-то в июне или июле 1995 года. Но раньше, разглядывая снимок, Алексей не чувствовал так остро Сережиного взгляда.
Но еще больший контраст и вопиющее ощущение несправедливости возникало при сравнении двух могильных надписей, двух дат рождения и смерти. «Анна Семёновна Коваль (17.04.1911 – 20.06.1994 гг.)». «Сергей Николаевич Коваль (19.04.1976 – 4.08.1995 гг.)». Сколько непрожитых лет, сколько неизведанных страстей унесла с собой и спрятала от мира одна из могил…
Глава 16. Полина Сергеевна
Встреча с мамой Сергея состоялась на следующий день. Полина Сергеевна сама позвонила накануне, в самый разгар домашнего застолья по случаю возвращения Алексея. Телефонную трубку взяла мама Алексея. Она с кем-то очень тепло и тактично говорила и даже приглашала «зайти хоть на минуточку», а потом позвала Алексея.
- Алеша, тебя… Полина Сергеевна. Я приглашала её зайти, но она сказалась больной. Ты уж с ней… ну, как-то помягче …
Из рассказов мамы Алексей уже знал, что Полина Сергеевна очень тяжело переживала смерть своего сына. Первые дни после похорон она с утра до вечера проводила у Сережиной могилы, а через месяц такого душевного и физического истязания слегла в постель, стала тихо угасать, отказываясь от еды и врачебной помощи.
Очевидно, все могло закончиться очередными похоронами, если бы богомольная старушка из соседнего подъезда, прознав о случившемся, не привела из ближайшей церкви священника. Отец Владимир посетил Полину Сергеевну раза три, при этом подолгу с ней беседовал, а в последний раз даже сидел с ней за столом и они вместе пили чай. А на следующее утро Полина Сергеевна вместе со своей спасительницей – старушкой и другими прихожанами стояла в церкви, в которой служил службу отец Владимир.
Муж Полины Сергеевны и Сережин отец, Николай Петрович, фактически не жил в семье. Он появлялся на старой квартире примерно раз в неделю. Привозил продукты, делал что-то по дому, беседовал с женой и снова пропадал на несколько дней. Кто-то говорил, что он живет у родственников, кто-то, что он нашел себе другую женщину. Алешина мама не осуждала поведение Николая Петровича. Во-первых, потому, что Полина Сергеевна полностью отошла от мирских дел, оставила работу и жила на пенсию. Ее дни были заполнены молитвами, постами, посещениями кладбища и церкви. Во-вторых, ходили слухи, что Полина Сергеевна в самые тяжелые дни переживания Сережиной гибели, в один из моментов отчаяния, обвинила Николая Петровича в том, что он всячески поощрял желание сына служить в армии и тем самым способствовал его гибели. Возможно, с этого самого момента между супругами и пролегла полоса отчуждения…
«Ничего не изменилось», – отметил про себя Алексей, входя в подъезд знакомой пятиэтажки. Та же обшарпанная входная дверь, те же знакомые с детства ступеньки лестничных пролетов с выбоинами и сколами по краям, даже некоторые надписи на стене Алексею были хорошо знакомы. «Ремонт, наверное, здесь не делали со дня заселения дома», – продолжал размышлять Алексей, медленно, с передышками из-за больной ноги, поднимаясь на нужный ему третий этаж.
Перед дверью квартиры он немного постоял, переводя дыхание, и, собравшись с силами, решительно нажал на кнопку звонка. Дверь почти сразу же открылась, будто Алексея ждали, стоя за дверью. Из полутемного коридорного пролета раздался знакомый голос:
– Проходи, Алёшенька, у нас здесь в прихожей лампочка перегорела, а я сама боюсь заменить ее. Вот жду, сегодня Николай Петрович должен зайти, тогда и заменит.
Алексей прошел в коридор. Снял пальто, шапку, ботинки и надел поданные Полиной Сергеевной домашние тапочки.
– Пройди в Серёжину комнату. Там все как было. Все как он оставил, уходя в армию. Я специально ничего не меняю, чтобы он не сердился. Вот только икону повесила в уголочек…
Алеша зашел в комнату, где все хранило память о своем хозяине. Над кроватью – плакат с изображением Виктора Цоя, который купили вместе где-то в переходе метро. Письменный стол со сколотым уголком. Рядом старенький компьютер, за которым просиживали многие вечера. В углу у двери – пудовая гиря и гантели со сменными блинами.
Только над письменным столом и книжными полками висела непривычная глазу икона божьей матери с младенцем на руках в позолоченном окладе, подсвеченная горящей лампадкой, а на столе –фотография Сережи, та же самая, в военной форме, перехваченная черной лентой. И снова Алексея смутил Сережин взгляд…
– Садись за стол. Я сейчас чай принесу. Попьем все вместе. Пусть и Сережа с нами побудет, – говорила между тем Полина Сергеевна, подвигая Алексею стул.
Алексей только сейчас обратил внимание на Полину Сергеевну и поразился произошедшей в ней перемене. Из эффектной, выглядевшей моложе своих лет, красивой статной женщины она превратилась в серенькую, с поседевшими локонами старушку. Звонкий певучий голос стал приглушенным, в нем были слышны нотки умиротворенности, обреченной покорности, а карие, когда-то искрившиеся глаза казались мутными и безжизненными.
– Угощайся, Алёшенька, – суетилась Полина Сергеевна, разливая чай по чашкам. – Вот печенье «Топленое молоко» и конфеты «Коровка», Сережины любимые лакомства. Я часто здесь с ним чай пью…
Полина Сергеевна говорила о Сереже как о присутствующем здесь человеке, и Алексей как будто и сам начал ощущать его молчаливое присутствие. От этого ожидание вопросов о том «как это все произошло», «как погиб Сережа» стало еще более напряженным. Но Полина Сергеевна спрашивала Алексея о здоровье, о планах на будущее, о делах в семье. Потом вдруг замолкла и после минутной паузы заговорила, как бы размышляя вслух:
– Видишь, как все обернулось. Где тонко, там и рвется. Мы ведь с Николаем Петровичем мечтали о большей семье. Но у нас долго не было детей. А когда Серёженька родился, у меня уже возраст был не тот, и врачи уговорили меня больше не рожать. Поэтому Серёжа был у нас единственным… Всё думала внуков дождусь… А теперь вроде и жить незачем… Вот, слава богу, отец Владимир вразумил. Говорит, раз господь позвал его к себе, то значит, там ему будет лучше. А нам здесь за него надо молиться и просить, чтобы он там за нас перед господом слово замолвил. Пока молюсь – верю в истинность этих слов. А другой раз все равно сомнение одолевает, так ли был нужен там Сережа, чтобы его, единственную мою кровинушку, призывать к себе…
Слова Полины Сергеевны не облегчали, а еще более отягощали и без того болезненное состояние психики Алексея. Он и сам не раз задумывался о том, что Сергей – единственный сын и надежда родителей на спокойное будущее. И в этих размышлениях находил еще один повод, чтобы обвинить себя в гибели друга. Алексей надеялся, что встреча с матерью Сергея хотя бы немного облегчит обостренное постоянное чувство вины, но чем дольше он находился в ее присутствии, тем сильнее поднималась в душе волна раздражения. Обреченная на тягостное одиночество женщина не понимала и не могла понять душевное состояние Алексея. Общую потерю каждый переживал по-своему.
За последние полтора года в жизни Алексея было столько невосполнимых потерь и утрат, столько страстного желания выжить, и столько моментов, когда жизнь казалась бессмысленной, пустой, а цена ей – грош. В суровых условиях войны, обычные человеческие чувства притуплялись, загонялись в глубь подсознания, а на смену им приходили примитивные животные инстинкты, способствовавшие элементарному выживанию биологического организма.
Теперь, в мирных условиях, все эти подавленные чувства и эмоции устремились наружу. Поэтому его израненная опаленная огнем войны душа была очень уязвима для любого неосторожного слова или поступка. Его душа напоминала растрескавшуюся от зноя землю, у которой верхний чешуйчатый слой затвердел, как камень и был, почти не пробиваем. Но между огрубевшими защитными плитами змейками пролегли узкие щели, в глубине которых была мягкая, как оголенные нервы, плоть. Каждое неосторожное слово или жест, попадая на незащищенные места, вызывали боль и страдание…
Глава 17. У врача
Вера Васильевна, обеспокоенная здоровьем сына, настояла на том, чтобы Алексей показался врачу-психиатру, и они вместе поехали на приём. После оформления документов в регистратуре и полуторачасового ожидания в полутёмном коридоре, они оказались в кабинете у врача. Врач, высокий сухощавый мужчина лет пятидесяти, с выразительными карими глазами, прямым крупным носом и густой шевелюрой темных с проседью волос, поднялся из-за стола, поздоровался и представился:
– Здравствуйте. Я – Володин, Иван Ильич. Пожалуйста, присаживайтесь, – сделав паузу, пока Алексей и Вера Васильевна усядутся на стоявшие подле стола стулья, врач учтиво спросил:
– Какова причина вашего визита...? Чем, так сказать, обязан…?
Вера Васильевна сбивчиво и не вполне понятно стала объяснять, чем она обеспокоена. Она, видимо, не могла сказать при Алексее всего, что хотела сказать. Врач это понял. Он жестом руки остановил Веру Васильевну и обратился к Алексею:
– Молодой человек, вы, пожалуйста, посидите пару минут в коридоре, а я вас потом позову.
«Ну, сейчас наговорит про меня всякой всячины», – с досадой думал Алексей, сидя в коридоре. – «Еще чего доброго упекут опять в больницу…». Дверь кабинета вскоре отворилась, прервав пессимистические размышления Алексея. Он вошел в кабинет, а его место в коридоре заняла мама.
– Ну, что, Аника-воин, сломался, – врач явно иронизировал. – В бою не дрогнул, а в мирной жизни пасуешь.
– Ничего я не пасую, – взорвался Алексей, – просто обстоятельства так сложились. А тут еще все вокруг со своей жалостью…в душу лезут... Достали…
– Жалеют обычно слабых, – заметил врач. – Возьми себя в руки, покажи всем, что ты сильный, и тебя перестанут жалеть. А если говорить по существу, – продолжал врач, выйдя из-за стола и усаживаясь на стул против Алексея, – то твое состояние в медицинской терминологии называется «вьетнамский синдром». Так его назвали врачи-психиатры, изучавшие психическое состояние американских солдат, воевавших во Вьетнаме. Но сам этот феномен был известен ещё в Античные времена. Гомер описал его в «Одиссее». Не стану вдаваться в подробности этой напасти, потому что на это требуется немало времени. Но, если быть кратким, то это состояние внутреннего конфликта.
– Вот вас, к примеру, что сейчас больше всего тревожит? – обратился врач к Алексею, перейдя снова на «вы».
– Да я и сам не пойму… Наверное чувство вины… или утраты. Иногда, вроде, как и жалость к себе и другим появляется…
– А сны вам снятся?
– Да, снятся…иногда, – Алексей явно не ожидал такого вопроса.
– Расскажите, что вам снится чаще всего? Не стесняйтесь, даже если это что-то сугубо интимное.
–Да, нет. Ничего такого, – засмущался Алексей, - Ну, в общем…Как это лучше объяснить…? Ну, например, лечу я во сне над пропастью. Машу руками, как птица, и вдруг начинаю падать, вернее, резко терять высоту. Пытаюсь долететь до противоположного края, но не хватает сил. И тут же просыпаюсь… Или вот еще. Снайпер целится в моего друга, а я пытаюсь его спасти…ну и вроде как не успеваю…
– Как это не успеваешь? В чём это проявляется?
– Ну, в момент выстрела я просыпаюсь. Но в реальности-то я знаю, что друг погиб, спасая меня.
– Так, так… Интересная получается картинка…, – врач задумался. Что-то пробормотал невнятное, очевидно по латыни. Потом, вроде решившись на что-то или найдя нужный ответ, заговорил:
– Вот, что я Вам скажу, молодой человек. Сон, в котором вы не смогли спасти вашего друга, по-моему, вызван тем, что вы постоянно культивируете в себе чувство вины. А в реальности вашей вины в гибели друга нет. Во время боя вы были в беспомощном состоянии. Ваш друг поступил так, как ему велела совесть. Случившегося не вернуть и не переделать. Добрая о нём память и ваши добрые дела – это то, что вы реально можете сделать для своего друга.
Теперь про другой ваш сон, ну тот, что про пропасть. Это ваша неуверенность в себе или, как говорят специалисты, низкая самооценка. Чтобы вернуть уверенность, нужно что-то делать и при этом добиваться хоть каких-то успехов.
– А что делать? Я вроде и так… Ну,… не бездельничаю, – неуверенно произнес Алексей.
– Делать можно что угодно, хоть мыльные пузыри пускать. Лишь бы это дело доставляло вам удовлетворение и повышало самооценку.
– Ну, вы скажете тоже… пузыри, – недоверчиво усмехнулся Алексей.
– Да, да. Возможно и пузыри, – невозмутимо подтвердил Иван Ильич, – Я почему о пузырях заговорил? Я на днях по телевизору видел соревнования по надуванию мыльных пузырей. Так там один из этих, как бы их назвать… Ну, в общем надувальщиков, надул самый большой в мире пузырь, стал чемпионом в этом деле, получил немалый денежный приз и попал в книгу рекордов Гиннеса. Так вот, ему теперь этой самой самоуверенности хватит на всю оставшуюся жизнь.
– Вот ты сейчас чем занимаешься? – снова перешел врач на «ты».
– Осваиваю компьютер, помогаю отцу по работе… Но, если откровенно, то всё это как-то без удовольствия.
– А у тебя есть какая-то цель в жизни?
– Да…, – неуверенно ответил Алексей. – Вернее была.
– Как это, была? – удивился врач. – Цель это такая штука… она или есть, или её нет. Бывшая цель – уже не цель, а воспоминание. А жить воспоминаниями в твоём возрасте никак нельзя. Скажи-ка мне откровенно, о чём ты мечтал, когда лежал в госпитале. Ну, вроде того: «Вот я сейчас подлечусь и сделаю то-то и то-то…»?
– Я мечтал обнять свою любимую девушку, а она вышла замуж за другого. Мечтал вернуться в Чечню, чтобы мстить за своего друга, который погиб, спасая меня, а меня комиссовали, – опять вышел из равновесия Алексей.
– Так, так… Ситуация проясняется, – неопределенно промычал врач. Потом заговорил спокойным рассудительным тоном, приглашая Алексея к разговору в качестве равного собеседника.
– Мы с тобой сейчас говорим о цели, которая даже в самой сложной ситуации придаёт нашей жизни какой-то значительный смысл. Цели, которая мобилизует и концентрирует силы для её достижения. Цели, которая способствует самосовершенствованию человека. Месть не может служить в качестве такой цели. Она разрушительна по своей сути. Вот, например, был такой итальянский мыслитель Кампанелла… Может, слышал?
– Да. В школе проходили… Вроде как социалист-утопист…
– Так вот. Этот самый Кампанелла попал в темницу совсем молодым человеком и провёл там более тридцати лет, периодически подвергаясь пыткам. Он был умнейшим человеком своей эпохи и считал, что не имеет права умереть, не открыв человечеству своё учение о справедливом общественном устройстве. В жутких условиях, ежедневно рискуя жизнью, он писал своё знаменитое произведение «Город солнца». Очевидно, именно эта благородная цель и помогла ему в течение десятилетий выживать там, где другие не выдерживали и нескольких лет.
Можно привести и другой, более близкий нам пример. Ты, конечно же, слышал о Солженицыне…?
– Да, слышал. Даже читал…, – неуверенно ответил Алексей. Он вспомнил, как лет пять-шесть назад его отец принёс несколько потрёпанных томиков в серой мягкой обложке. Это была знаменитая книга Солженицына «Архипелаг Гулаг». На отца книга произвела огромное впечатление. Он был буквально потрясён прочитанным. Алексей же брался за книгу несколько раз, но, осилив с десяток-другой страниц, откладывал. Подростковый ум не мог осилить сложную философию человеческой трагедии. К тому же события, описываемые автором, казались Алексею далёкими и не вполне реальными. Поэтому говорить о том, что он читал Солженицына, было неверно. Это обстоятельство и стало причиной его смущения. Между тем, Иван Ильич продолжал:
– Так вот. В лагере Солженицын задался целью описать трагедию невинно страдающих людей и обличить антинародную сущность существующего режима власти. Таким образом, он из безвинной жертвы превратился в исследователя, который ежедневно собирает материал для достижения намеченной цели. При этом он думал не о себе, а о миллионах страдающих и гибнущих людей. Можно привести еще много примеров того, как целеустремлённые люди с честью выходили из, казалось, безвыходных ситуаций. А вы, молодой человек, – опять перешел врач на «вы», – потеряли цель, а с ней и смысл жизни.
Вот что я вам скажу. Нет такого ранения, после которого нельзя было бы восстановить тело. Маресьев воевал вообще без ног. Труднее излечить душу. Но и эта задача решаема. Необходимо вести здоровый образ жизни, тренироваться и верить в себя. Кроме того, нельзя думать только о войне, тем более о мести. Войны, даже столетние, рано или поздно кончаются. Вот тут ваша мама что-то говорила об институте… Ну, что вам необходимо учиться…
При этих словах Алексей поморщился: «И этого достала своим институтом».
– Нельзя замыкаться только на одной ближайшей цели, – еще более настойчиво продолжал врач, заметив выражение досады на лице Алексея. – Необходимо думать о перспективе. Ведь сам процесс подготовки в институт или интересная работа, могут помочь тебе восстановить душевное равновесие, а также найти новых друзей и подруг.
Последние слова врача больно хлестнули по воспаленным нервам. Алексей даже в мыслях не мог допустить, что какие-то новые друзья и подруги смогут заменить ему Серёжу и Свету. Юношеский максимализм и обостренное чувство ревности не допускали компромисса в отношениях любви и дружбы и расценивали его как предательство.
Глава 18. Восстановление
Советы врача Алексей воспринял скептически. Он считал, что ничего особенного тот ему не предложил, кроме каких-то успокоительных таблеток, но, поразмыслив, пришел к выводу, что, в сущности, врач был прав. «Я должен делать то, что должен, а дальше – жизнь покажет», – решил Алексей.
Отныне каждый его день был строго организован. В шесть тридцать (по армейской привычке) – подъем, потом зарядка, завтрак, прогулка в скверике возле дома. В распорядок недели входили посещение физиотерапевтического кабинета, где заботливая медсестра Клавдия Николаевна «колдовала» над его раненым коленом, тренажерного зала в спортклубе и подготовительных курсов при институте. Свободные вечера Алексей занимал работой на компьютере, по-прежнему помогая отцу выполнять задания фирмы, в которой тот работал, подготовкой к занятиям на подготовительных курсах, либо чтением исторической литературы, к которой Алексей пристрастился с подачи младшей сестры.
Принятый ритм жизни скоро стал привычным, а через месяц принес первые результаты – Алексей мог ходить, не опираясь на палку. Через два месяца прогулки сменились пробежками, а еще через месяц Алексей перешел от индивидуальных занятий по программе рукопашного боя к занятиям со спаринг-партнёром. Темпы восстановления поражали и радовали окружающих. Тренер даже стал намекать Алексею на то, что с его физическими данными и «настырностью» он мог бы попробовать себя в большом спорте. Но у Алексея были совсем другие планы.
В первых числах июня Алексей прошел медицинскую комиссию, которая признала его абсолютно здоровым. Уже на следующий день он оббивал пороги военкомата, чтобы восстановится на военной службе и вернуться в свою воинскую часть, которая сейчас находилась где-то недалеко от Грозного.
Наконец, пройдя не один служебный кабинет и порядком намаявшись, Алексей попал на приём к круглолицему и розовощекому майору с высокой женоподобной грудью и покатыми мясистыми плечами. Тот долго листал его личное дело, периодически с нескрываемым любопытством поглядывая на Алексея, потом спросил:
– Послушай, сержант. Из твоего дела следует, что ты чуть ли не с того света вернулся. И комиссовали тебя по ранению. А ты чуть подлечился и опять туда же. Никак не пойму: для чего тебе это? Я слышал, что и там люди как-то устраиваются, но рисковать жизнью – себе дороже.
Алексей не стал откровенничать по поводу того, зачем он хочет вернуться в Чечню. Да и внешность розовощекого майора, который совсем не походил на офицера, тем более боевого, не внушала доверия. Мысленно представив, как такой командир поведет своих солдат в атаку, Алексей усмехнулся про себя: «Ишь, как разъелся. Не офицер, а молочный поросёнок. Небось, сидит тут всю службу, собирая с призывников отступные. Вон перед военкоматом сколько крутых иномарок понаставлено. На офицерскую зарплату такую, конечно же, не купишь…». А вслух сказал:
– Видите ли, товарищ майор, там друганы мои остались. Ну, в общем – боевые товарищи. Да и кое-какие дела надо уладить.
– А – а – а…, – многозначительно протянул майор, – Тогда другое дело. Вот только срок твоей срочной службы уже закончился. Да и «друганы» твои, с которыми ты призывался, готовят дембельские мундиры. Так что восстановить тебя в прежнем статусе не представляется возможным.
– Как это так…, – вспылил Алексей.
– Да ты не кипятись, – перебил его майор. – У меня к тебе есть более интересное предложение. Сейчас есть указание сверху набирать для службы в горячих точках военнослужащих по контракту. При этом предпочтение отдаётся тем, кто там уже побывал. Так что тебя я могу по-дружески устроить на службу по контракту, и направить, куда пожелаешь сам. А когда вернешься, может, вспомнишь мою услугу.
Предложение майора Алексея вполне устраивало. Тем более в армии к контрактникам относились уважительнее, чем к солдатам срочной службы. А вот боевики контрактников не жаловали, поэтому попадаться им в плен не рекомендовалось. Тут же в кабинете майора Алексей заполнил бланк заявления о том, что он желает служить в армии на контрактной основе, получил направление на повторную медкомиссию уже при военкомате и список необходимых дополнительных документов. Алексей со дня на день ждал повестку и потихоньку готовил родителей к тому, что его снова могут призвать в армию. Но события в Чечне вновь нарушили планы Алексея…
19.Капитуляция
Алексей лежал одетый на заправленной постели и широко открытыми глазами смотрел в потолок, пытаясь понять смысл последних известий из Чечни. В экстренном выпуске теленовостей сообщалось, что после сложных переговоров в Хасавюрте заключён мирный договор между Федеральным центром России и республикой Ичкерия.
Перед глазами Алексея проплывали кадры репортажей с места событий
– Бородатые в камуфляжной форме боевики, выкрикивают «Алла Акбар» и салютуют из автоматов в честь захвата Грозного…
– Российские солдаты, оставив боевикам оружие, покидают хорошо укреплённый блок-пост…
– Торжествующий Масхадов и самодовольный генерал Лебедь пожимают друг другу руки после подписания мирного договора…
– Невозмутимый и как всегда уверенный в своей правоте президент Ельцин заявляет о мирном договоре как о своей личной победе…
– Боевой генерал Рохлин комментирует произошедшее как предательство и осквернение памяти тех российских солдат, которые погибли в Чечне…
– Колонна российских боевых машин с солдатами на броне под улюлюканье чеченской детворы и презрительные насмешки боевиков покидает пределы Грозного…
Разворачивающиеся события походили на капитуляцию некогда великой армии, в которой и сейчас одних генералов больше, чем чеченских боевиков. «А ведь именно эти самые генералы допустили захват боевиками Грозного и привели к поражению», – злился Алексей. – «А может это действительно предательство, как говорил боевой генерал, и все российские солдаты, и не только они, стали жертвами масштабной авантюры кучки циничных политиков?».
Больше всего Алексея возмущало то, что и президент Ельцин, и всё его окружение, то есть те самые люди, которые, по сути, и развязали эту непонятную войну и во многом способствовали поражению Федеральных войск, выдают заключение позорного договора как победу. Но ведь кто-то же должен ответить за десятки тысяч убитых и сотни тысяч беженцев, за разорённые города и сломанные судьбы…?
Алексей видел на экране Александра Лебедя и не мог понять поведение боевого генерала, который изображал из себя спасителя отечества.. Сделанное им сразу после прилёта из Чечни в Москву заявление для прессы, о том, что он привёз мир, чем-то напоминало кадры предвоенной кинохроники. Тогда в 1938 году английский премьер-министр Чемберлен, прилетев в Лондон после заключения Мюнхенского договора, сделал примерно такое же заявление. В соответствии с этим договором Судетская область Чехии безвозмездно передавалась фашисткой Германии. Десятки или даже сотни тысяч человек попадали под фашистское иго. А Германия стала готовиться к более масштабной войне.
В результате Хасавюртовского договора также целый регион России на законных основаниях оказался в руках бандитов. Разные масштабы событий и личностей, но суть этих заявлений двух амбициозных политиков, по мнению Алексея, была одна и та же.
Алексей был на гране отчаяния. Уже в который раз неумолимый рок вносил свои коррективы, нарушая прямолинейность движения к намеченной цели и путая найденные с таким трудом ориентиры. Как бы по инерции Алексей продолжал ходить на занятия в спортивный клуб и на подготовительные курсы в институт. А когда пришло время сдавать вступительные экзамены, успешно их сдал и стал студентом вечернего отделения кафедры информатики и компьютерного программирования. Но эти успехи не приносили Алексею удовлетворения. Пропал былой энтузиазм и мотивация, которые его поддерживали и двигали к намеченной цели. В изменившихся условиях Алексею казалось, что его жизнь потеряла смысл.

Lister

Lister 4 марта 2011 14:45

Глава 20. На службе в церкви
Родители Алексея видели, что с сыном происходит что-то неладное. Ведь еще совсем недавно они радовались его успехам. И со здоровьем, слава богу, всё наладилось. И в спорте успехи налицо – Алексей недавно стал мастером спорта. И в институт поступил, сбылась заветная мечта мамы. Ну, чего еще желать?...
Десятого августа, в день гибели Серёжи, Вера Васильевна уговорила Алексея пойти в церковь, чтобы заказать панихиду по убиенному и постоять с ней во время утренней службы. Алексей долго сопротивлялся, так как к религии относился весьма недоверчиво и в церковь не ходил. Да и сама Вера Васильевна стала прихожанкой лишь после того, как Алексея призвали в армию.
– Серёже будет приятно, если его друг посетит церковь и поставит в память о нём перед святыми образами свечи, – после этих слов матери Алексей согласился.
В церкви Алексей удивился большому скоплению людей. Это были в основном старушки и женщины средних лет, но изредка попадались старики, молодые мужчины и даже несколько девушек и юношей. «Наверное, как и я, пришли по случаю», – подумал о них Алексей, рассеянно переводя взгляд с одного лица на другое. Возле распятия Христа, освещенного большим количеством горящих свечей, он увидел мать Серёжи. Полина Сергеевна аккуратно вставляла зажженную свечку в свободную ячейку, потом трижды перекрестилась и, низко склонив прикрытую черным траурным платком голову, что-то зашептала. Алексею почему-то не хотелось, чтобы Полина Сергеевна увидела его стоящим на проповеди. Но она, всецело поглощенная своим делом, или действительно не замечала никого вокруг, или делала вид, что не видит Алексея.
У алтаря читал проповедь батюшка, осанистый мужчина лет шестидесяти, с густой тёмной с лёгкой проседью бородой, высоким открытым лбом и выразительными глазами. Слух Алексея ловил слова, складывающие в невнятную, а потому непонятную скороговорку, время от времени прерывающуюся отдельными словами и целыми предложениями, которые священник произносил четко и нараспев. Но вырванные из общего контекста они не давали представления о сути самой проповеди. Периодически слышалось громкое восклицание батюшки «Господи, помилуй…!», и тотчас высоким зычным припевом «Господи, помилуй…» отзывался стройный хор женских голосов.
Непривычное убранство храма, незнакомые запахи ладана и топленого воска, непонятные слова проповеди и поведение окружающих людей стесняли и волновали Алексея. Лики святых с многочисленных икон невозмутимо взирали на людскую суету. Алексей едва сдерживался от того, чтобы выйти из церкви до окончания службы. Как только служба закончилась, Вера Васильевна попросила сына подождать её у входа в храм, а сама затерялась среди редеющих прихожан. Минут через пять она нашла Алексея и заговорила с ним с мольбой в голосе:
– Алёша, отец Владимир согласился с тобой поговорить. Только ты, я тебя очень прошу, не отказывайся. Он не просто настоятель храма. В миру, говорят, он был военным и даже сам воевал.
– О чём мне с ним говорить? Ты просила меня отстоять службу – я это сделал, хотя и не вижу в этом никакого смысла. Теперь ты придумала какую-то новую затею. Тем более меня уже ждёт Стас: мы договорились вместе поехать к Серёже на кладбище…, – Алексей круто развернулся и решительно зашагал в сторону дома.
Он понимал, что своим отказом встретится с отцом Владимиром, обидел мать. Но в сложившейся ситуации иначе он поступить не мог. Воспитанный в советской системе ценностей, в которой религии отводилась в основном негативная роль, Алексей не мог в одночасье изменить к ней своё отношение. Очевидно, сказывалось и отношение к религии его отца, Андрея Ивановича, который в советское время был ярым атеистом. В последние годы он несколько смягчил свои взгляды. Например, считал, что если во Вселенной и есть какая-то сверхъестественная субстанция, то она должна быть единой для всех народов. А деление людей на различные формы верований происходит по причине частных интересов священнослужителей и их покровителей. «Бог должен быть единым для всех и находиться, прежде всего, в каждом из нас. Если его там нет, то никакая религия и церковь не поможет, – любил говорить Андрей Иванович. – Возьмите, к примеру, наших русских старообрядцев. Они отвергают услуги посредников от церкви – и правильно делают. Учить человека духовности, конечно же, необходимо. Но навязывать ему ту или иную форму религии и регламентировать детали отправления того или иного культа – это насилие».
Неоднозначное, настороженное отношение Алексея к религии было обусловлено и его личными наблюдениями, которые были особенно впечатляющими в условиях войны. Например, бывали случаи, когда верующий и истово молящийся накануне боя солдат погибал в бою, порой по нелепой случайности. А иронизировавший по поводу этой молитвы атеист выходил невредимым из безвыходной ситуации. Конечно же были и обратные примеры. Но отдать предпочтение какой-то из тенденций Алексей не мог. В результате у него складывалось представление, что религия – удел слабых, беззащитных людей, например, таких как Полина Сергеевна, которым искать защиты и покровительства уже больше не у кого. Но таковым Алексей считать себя не хотел…
Андрей Иванович, узнав про историю с посещением церкви, стал ворчать на Веру Васильевну:
– Что ты лезешь со своей религией к ребёнку. Рано еще ему ходить в церковь и замаливать грехи.
– По твоему люди ходят в церковь только для того, чтобы замаливать грехи? – не сдавалась Вера Васильевна.
– А для чего ещё?
– А для того, чтобы разговаривать с богом, думать о боге…
– И о боге ему тоже думать рано…
– О боге надо думать всегда, – парировала Вера Васильевна.
– Вот-вот… и твоя мать всю жизнь доставала меня своей верой. А теперь и ты туда же.
– Но ты видишь, что с ребёнком что-то происходит…
– Да он просто устал, – сделал неожиданный вывод Андрей Иванович. – И занятия спортом, и подготовка в институт, и на работе, как нарочно, подкинули срочный заказ. Вот он и перетрудился. Ему просто необходимо отдохнуть, может куда поехать, сменить обстановку. Или еще что-то в этом роде…
Вера Васильевна неожиданно для мужа согласилась с его доводами о том, что сыну необходимо отдохнуть и сменить обстановку. Она вспомнила про свою давнюю знакомую, Надежду Петровну, которая живёт в Крыму недалеко от моря и сдаёт жилплощадь отдыхающим. «Я сейчас же позвоню Наденьке, – захлопотала Вера Васильевна, – и попрошу, чтобы она «забронировала» местечко для Алексея».
После долгих уговоров и улаживания необходимых формальностей на работе Алексей поехал отдыхать в Крым.
Глава 21.Знак судьбы
Рассказ Алексея о своем друге Серёже был коротким, а потому недолгим. Потом сослуживцы сидели молча, каждый наедине со своими воспоминаниями.
– Вот уже почти четыре года я ношу в себе тяжкий груз этой самой вины, – первым прервал затянувшуюся паузу Алексей. – И как искупить её, не знаю. Хорошо, что мой сын теперь будет носить его имя – хоть какое-то утешение, – Алексей тяжело вздохнул.
– А знаешь, я слышал про этот бой и про твоего друга тоже, – оживился Николай. – У нас в медсанчасти об этом много говорили. Да и Серёгу твоего я пару раз видел, хотя лично мы знакомы не были. Видный был парень... Кстати, его тогда ещё представили к ордену «Красной Звезды», посмертно. И в газете была заметка. Она так и называлась: «Сам погибай, а товарища выручай». Ну, прямо по Уставу, всё четко и понятно. А в действительности, видишь, как оно выходит... Получается так, что и тот, кого кто-то «выручил» ценой собственной жизни, обречён на муки совести, конечно, если у него есть эта самая совесть…Но ты, зёма, особенно не убивайся, – Николай заговорил вдруг нарочито бодрым голосом. – Во-первых, была война, хоть её и называли наши горе-политики «операцией по наведению конституционного порядка». А законы войны не нами писаны. На войне кого-то судьба оберегает, а к кому-то остается безжалостной. На твоём месте вполне мог оказаться и Серёга Коваль, и я думаю, что ты сделал бы всё возможное, чтобы спасти друга. А раз выпало по жребию жить тебе, то живи и радуйся, как говорится, и за себя, и за того парня. Давай лучше помянем твоего друга.
– Да, да, конечно, давай помянем, – засуетился Алексей, наполняя стопки водкой, – я и сам хотел предложить…
Выпили, помолчали… И вдруг Алексей спохватился:
– А ты заешь…? Ведь сегодня не только день рождения моего сына, но и день гибели Серёги. Как же я забыл об этом?!
Этот день Алексей помнил всегда и везде. И каждый год 10 августа приходил на Серёжину могилу, чтобы посидеть, помолчать, рассказать о своих радостях и печалях и уже в который раз попросить у погибшего друга прощения. Алексей разволновался: «Мистика, да и только. Как такое могло случиться?! Какая неведомая сила и для чего свела в один день трагическое и радостное событие в моей жизни?!».
– Ну и ну…, – отозвался Николай. – Это неспроста. В этот день судьба отняла у тебя друга, а ровно через четыре года – опять же в этот день – подарила тебе сына. Так что всё правильно. Разорванный когда-то круг сомкнулся. Теперь надо жить и растить сына, – сделал оптимистический вывод Николай.
Но Алексей никак не мог успокоиться. Он встал с кресла, буркнул Николаю: «Извини, я сейчас», – и вышел. В ящике кухонного стола отыскал спрятанную Наташей под стопкой салфеток пачку сигарет «Мальборо» и зажигалку. Сам Алексей не курил, а Наталья, несмотря на данное после свадьбы обещание бросить, продолжала тайком покуривать. Вернувшись, он предложил:
– Закурить не желаешь?
– Нет, зёма, это удовольствие теперь не для меня. Это раньше я любил подымить. А после того, как осколок продырявил мне лёгкое, врачи сказали, что курение для меня – смерть. Так что я, пожалуй, воздержусь.
Алексею вдруг стало неудобно за себя перед Николаем. «Что же это я – здоровый, обустроенный – распустил нюни перед искалеченным и обездоленным человеком», – мысленно корил себя Алексей, и, пытаясь как-то исправить создавшееся положение, проговорил:
– Коля, ты уж извини, но у нас как-то получилось, что я всё о себе, да о своих проблемах, а ведь о тебе я почти ничего не знаю. Может, расскажешь, что с тобой произошло, и где ты теперь обитаешь?
– Ты хотел сказать, как я докатился до такой жизни? Ну, это, зёма, долгая история. Но, если желаешь, могу вкратце обрисовать кое-какие фрагменты своего жития-бытия. Только давай ещё по маленькой…
Глава 22. Цена времени? (или Откровенный разговор?)
– Сразу после окончания школы, – начал рассказывать о себе Николай, – я решил поступить в пединститут на исторический факультет. На вступительных экзаменах с историей проблем не было, я всегда с ней был, как говорится, на «ты». А вот на сочинении завалился – грамматика подвела. Я, естественно, расстроился, не знал, что делать дальше. А тут, вызывают меня в военкомат и предлагают учиться на курсах автомобилистов. Ну, думаю, водительские права мне всегда пригодятся. Отучился, получил права, а через месяц-полтора и повестка подоспела.
Конечно же, от армии можно было откосить, многие так и делали. А мне вроде совестно было отлынивать. Во-первых, думал, что хоть кто-то должен служить, а во-вторых, считал, – раз военкомат меня подготовил на военного водителя, то теперь я обязан эту подготовку отработать. Короче, сразу после карантина и присяги попал я в медсанчасть на санитарную тачку. Ну, а там служба не пыльная. Если надо что-то отвезти или привезти – поехал. Нет работы – гуляй. Ни тебе нарядов, ни тебе отбоев–подъемов и других «прелестей» казарменной жизни. Питание, как в санатории, а при желании и спиртным можно разжиться. Да и женский контингент какой–никакой имеется, а у меня по этой части всегда были хорошие перспективы. В общем, с распределением в часть мне круто повезло…
Год прослужил и не заметил, как время пролетело. А тут в Чечне, будь она неладна, каша заварилась. Ну и нашу медсанчасть вместе с десантниками туда направили. Насмотрелся я на наших изувеченных пацанов до чертиков. Первое время меня от всего этого просто мутило, но потом пообвык. Иногда даже сам перевязки делал, жгуты накладывал, ну и всё такое. Правду говорят, что человек ко всему привыкнуть может. Это один убитый или искалеченный вызывает у общественности сочувствие и протест против насилия. А когда ежедневно гибнут и увечатся десятки и даже сотни, общественность привыкает и всю эту вакханалию принимает как хронику событий. Почти год я мотался на своей лайбе от передовой до госпиталя и обратно. Конечно же, случалось попадать в кое-какие переделки, но бог миловал. До дембеля считанные дни оставались. Я уже и свой дембельский мундир приготовил, начистил, надраил, как положено. Прикинул, глянул на себя в зеркало – ну что твой генерал на параде. Даже сам залюбовался, да видать – сглазил себя. Не судьба мне была в дембельском мундире щеголять. В одну из последних поездок боевики подорвали мою тачку на управляемом фугасе. И ведь видели, сволочи, что санитарка едет!
В голосе Николая зазвучали возмущенно негодующие нотки, в глазах засветился металл. Он на минутку замолчал, взял со столика фужер с водой, сделал несколько глотков и, немного успокоившись, продолжал:
– В ту поездку я вез в госпиталь шестерых раненых. Двое из них были тяжелые. Раненых должны были отправить вертолётом, да что-то там, наверху, не согласовали. А для сопровождения этих самых тяжелых дополнительно была приставлена молоденькая сестричка. Когда рвануло, то машину, как щепку отбросило на несколько метров в кювет. Она упала на бок и загорелась. Погибли все, кроме меня, кто от взрыва, кто от огня. Старлея, врача, что сидел со мной в кабине, просто разорвало на части, потому как взрыв был с его стороны. Я остался в живых только потому, что меня взрывной волной вместе с дверью выбросило из машины, да еще потому, что подмога подоспела вовремя. Подобрали меня, перевязали и отправили куда надо. А иначе и мне хана была бы. Хотя знаешь, зёма, я потом много раз жалел о том, что меня тогда не насмерть зашибло…
Алексей живо представил, сколько физических и душевных мук пришлось пережить этому бывшему красавцу, любимцу девушек и женщин, весельчаку и балагуру, ставшему вдруг калекой. Видимо, и сейчас Николаю рассказывать о себе было непросто. «Может, я зря затеял этот разговор»? – подумал он, а вслух предложил:
– Давай ещё по стопке, а то что-то в горле пересохло.
– Ну, что ж, можно и по стопке, – согласился Николай, – только ты зря обо мне забеспокоился…
– Да я, вроде бы, ничего такого….
– Ладно, зёма, замнём для ясности…Но ты за меня не переживай. Я всё это уже много тысяч раз пережил. Ох, как же я переживал, – со вздохом продолжал Николай, – как же мне было жалко себя любимого! – не передать словами. После того как меня окончательно выписали из госпиталя, я, наверное год или больше, пил беспробудно. Все родственники и знакомые уже махнули на меня рукой, мол «конченый человек». Девчонки, которые обещали ждать и писать мне в армию письма, повыходили замуж. Нет, я их не осуждаю. Даже если какая из них, скажем из жалости, и изъявила бы желание стать моей женой, то я бы сам не согласился. Постоянно чувствовать себя чьим-то должником – страшная мука. Такое можно терпеть только от родителей. Но это уж так жизнью определено, что мы перед ними всегда в долгу. А в браке, как и в настоящей любви, должен быть равноценный обмен, то есть полная взаимность и равноправие, иначе отношение в семье будут строиться на лжи, а это страшно.
– Так я медленно, но верно, катился по наклонной, заливая водкой своё безутешное горе, – продолжал рассказывать о себе Николай. – Но в какой-то момент на меня как будто озарение нашло. Или, как сказал какой-то поэт, «божья благодать сошла». И я сделал для себя одно очень важное открытие. Впрочем, оно уже давно известно многим и на первый взгляд довольно банальное. Но его смысл, его значение каждый может открыть только для себя лично, иногда на подсознательном уровне. А суть его в том, что, когда человек лишается каких-то возможностей и способностей, например, в достижении определённых целей, то у него, даже вопреки его желаниям, открываются новые возможности и способности и новые, порой более значимые, чем прежние, цели. Важно только не упустить эти возможности и действовать в нужном направлении…
Алёша с интересом слушал Николая, который буквально поразил его своей не совсем понятной жизненной философией.
– Что, никак не въедешь, о чем я говорю? – остановился Николай, заметив недоумение в Алешиных глазах.
– Пока нет, – признался Алексей
– Хорошо, объясню на примере. Всемирно известный офтальмолог Вячеслав Федоров в молодости был курсантом лётного училища. В результате несчастного случая он попал под трамвай и лишился ступней обеих ног. Таким образом, путь в авиацию ему был закрыт. Но открылись другие перспективы. Он пошел в медицину и в итоге стал академиком и непревзойдённым мастером в своем деле.
– Я тоже знаю подобные истории, – заговорил Алёша. – Но интересно, какие ты для себя наметил перспективы, исходя из своего, как ты его называешь, открытия?
– Понимаешь, зёма, я ведь раньше жил как бы в другом измерении. Мне казалось, что все вокруг живут лишь для меня. В семье меня все любили и баловали. Во дворе ребята особо не обижали, потому, что был достаточно здоровым и в меру агрессивным. В школе тоже особых проблем не было. Учёба мне давалась легко, хотя я и не особо напрягался. А девчонки, так те просто на меня западали целыми пачками. К тому же я неплохо танцевал. Это меня тётка, мамина сестра, научила. Она когда-то этим делом занималась на профессиональном уровне. Так вот. На школьных вечерах или еще где, любая девчонка считала за честь потанцевать со мной. Поэтому выбор у меня был неограниченный. И самое интересное то, что каждая, которой я оказывал внимание, считала, что только она и может меня обуздать и приручить. Ну, в общем – стать единственной. А я, как «мохнатый шмель», перелетал с цветка на цветок, собирая нектар. Жизнь казалась мне вечным праздником. Думать было некогда, да я, по правде говоря, и не пытался это делать. По большому счёту, прежде я никого не любил и не уважал, даже самого себя. Я больше любовался собой и получал удовольствие от того эффекта, который мог произвести на окружающих, особенно на женщин.
Даже в Чечне, когда кругом лилась кровь, я особо не тужил. Нет, переживать я, конечно, переживал. Но мне казалось, что весь этот кошмар происходит с другими, и я вроде бы и не причём. Ну, что меня лично это не касается. Ведь я не ходил в атаку на позиции врага, не «зачищал» селения от боевиков, не мерз в окопах. А когда со мною всё это случилось, ну, когда рванули мою машину, сразу ударился в панику, стал себя жалеть любимого и ненавидеть окружающих, которым, как я считал, незаслуженно лучше, чем мне.
Уже потом, когда я протрезвел в прямом и переносном смысле, то понял, что все со мной случившееся – неспроста. За всё в жизни надо платить. И понял, что мне ещё повезло, и что я ещё остался в долгу перед другими…
– Кому же ты задолжал, – не выдержал самобичевания Николая Алексей.
– А хотя бы своим родителям, которые вырастили, воспитали меня. И, конечно же, надеялись, что из меня получится приличный человек и благодарный сын. Наконец, что я им подарю внуков, и наш род не прервётся на беспутном эгоисте и пьянице, – парировал Николай и продолжил свой рассказ.
– Когда мои увечья ограничили мои возможности, у меня появилось больше времени для размышления и самоанализа. Я стал больше думать, размышлять о своей жизни, о жизни окружающих меня людей, о погибших пацанах, у которых уже в этой жизни ничего не будет. Я вдруг ощутил, что время, отпущенное мне, имеет свою цену и свои пределы, и тратить его по пустякам, по меньшей мере, глупо… За два-три года я прочитал столько книг, сколько не прочитал за всю свою предыдущую жизнь. В общем, я вдруг почувствовал себя совершенно другим человеком. Что-то внутри у меня изменилось, и у меня кардинально поменялись взгляды на жизнь. Моя жизнь обрела какой-то значительный смысл. Если раньше, после ранения, я ощущал себя жертвой, то сейчас я пытаюсь быть, если не хозяином своей судьбы (до этого мне еще далеко), то хотя бы борющимся существом. Я поверил в свои силы и стал ценить и уважать себя таким, какой я есть, со всеми достоинствами и недостатками. Так что, не бывает худа без добра, – как бы под итожил Николай свою аргументацию.
– По-твоему выходит, что если бы с тобой не случилась беда, то из тебя ничего путного и не получилось бы?
– А это ещё как посмотреть. Одного беда калечит и физически и нравственно, а другому, взамен каких-то утрат, даёт новые возможности. Но при этом важно выстоять и эти возможности не упустить. Вот, например Александр Солженицын в своей знаменитой книге «Архипелаг Гулаг» пишет, что он благодарен судьбе за то, что попал в лагеря и при этом сумел выжить. Он считает, что без этих десяти лет лагерной жизни не смог бы осознать, что произошло со страной и с народом. Не смог бы разобраться в себе и не написал бы свои гениальные труды. Ну, в общем, не состоялся бы как писатель.
Я, конечно же, не Солженицын, и мои беды и испытания не идут ни в какое сравнение с тем, что пришлось испытать и пережить ему. Но я уверен, что для многих неординарных людей именно экстремальные ситуации и даже трагедии стали поворотным моментом в выборе жизненной стратегии. Недаром же говорят, «у каждого своя Голгофа», но каждый её проходит по-своему…
– Так и хочется провозгласить: «Каждому свой Гулаг»! – с сарказмом прервал Николая Алексей и продолжал уже более сдержанно. – А не слишком ли дорогое удовольствие для самих испытуемых, да и для страны, устраивать гулаги и войны, уничтожать и калечить тысячи и даже миллионы людей для того, чтобы появились единицы просветлённых, вроде Солженицина или Шаламова?
– Я немного не о том, зёма. В историческом процессе есть объективные условия и субъективные факторы. Солженицын не виноват в том, что случился Гулаг, и даже в том, что он туда попал. Для него всё это – объективная реальность, изменить которую он был не в состоянии. А вот то, как конкретный человек ведет себя в этих самых объективных условиях, во многом зависит от него. Кто-то становится подлецом и старается выжить за счет других. Кто-то гибнет, как герой, кто-то по случайности. Кто-то выживает, но найти себя не может. А кто-то и просто становится зверем. Вон, посмотри по милицейским сводкам. Многие криминальные авторитеты и просто бандиты прошли кто Афган, кто Чечню. Война «разбудила» в них зверя, который в той или иной мере заложен в каждом из нас. В боевой обстановке эти качества востребованы. Они помогают выжить и совершать героические поступки. А в мирной жизни, если этого зверя не обуздать, то он представляет опасность для общества.
– И что же делать этим бывшим «героям»? Ну, как укротить этого самого зверя? – заинтересовался Алексей.
– У меня нет какого-то универсального рецепта против этой разбуженной агрессии. Мне и самому тысячу раз хотелось зайти к тому или иному чиновнику в кабинет с автоматом и полным боекомплектом. Ну, как там, на войне. Потому как, я считаю, что со многими из нас поступили не честно. Сначала без нашей на то воли и согласия послали защищать, вроде как, государственные интересы. А когда нас использовали, то мы стали никому не нужны. Ни государству, ни обществу. Вот многие из нас и продолжают воевать, пытаясь присвоить себе то, что, по их мнению, принадлежит им по праву. В масштабах всей страны – это государственная проблема. А на уровне отдельного человека – право выбора во многом зависит от него самого. Энергию зверя можно ведь использовать и в созидательных целях.
– Я уже об этом где-то слышал, – Алексей вспомнил свою встречу с психиатром. Кажется, он тоже говорил нечто подобное. – Вот только не понятно, как волка превратить в овцу?
– В овцу никого превращать не надо. У нас и так большая часть людей ведут себя не как граждане, а как покорные овцы, над которыми измываются волки и шакалы. Речь идет не о добродетели в чистом виде и не о рабской покорности, а об обуздании разрушительной внутренней агрессии. Как бы тебе это лучше объяснить…
– А ты говори, как сам понимаешь. Может я и пойму…
– В психологии есть такое понятие как сублимация. Насколько я в этом разобрался – это такой механизм психологической защиты, который позволяет переводить энергию одного вида деятельности в другой. Вот, например, тебе очень хочется кому-то набить морду. Но ты понимаешь, что это чревато негативными последствиями. А руки так чешутся, что нет никакой мочи. Так ты идешь и начинаешь колоть дрова или писать стихи, или свой «Архипелаг Гулаг». В общем, делаешь что-то полезное. И скопившаяся негативная энергия тебе только помогает.
– А если мне не хочется колоть дрова, а хочется конкретно кого-то побить? – недоумевал Алексей.
– Вот в том то и проблема, чтобы обуздать зверя и направить его энергию в нужное русло. Я как-то размышлял об апостоле Павле. Ведь он в своё время был одним из самых ярых и неистовых гонителей христианства. Но, как говорится в святом писании, однажды он прозрел, и всю свою неистовую энергию направил на защиту и распространение христианства. Мне кажется, что это и есть один из примеров этой самой сублимации…
Николай говорил так вдохновенно и так убедительно, что Алексей был просто заворожен его словами. В них действительно чувствовалась большая внутренняя энергия. Но тень сомнения время от времени наплывала на светлые образы правильного бытия, которое так самозабвенно вырисовывал Николай. «Если он нашел верный способ в решении всех своих проблем, – думал Алексей, – тогда зачем ему терять драгоценное для него время, сидя в переходах метро? Или я чего-то недопонимаю?»…
– И как только я почувствовал в себе все эти перемены, то в корне изменил и свой образ жизни. Прекратил пьянки, засел за книжки и поступил в институт на заочное отделение, поменял круг своего общения и, самое главное, влюбился в хорошую девушку. Но еще более непостижимым является то, что она отвечает мне взаимностью. И не из жалости, не из за какой-то там жертвенности, а просто потому, что нам хорошо, интересно быть вдвоём. Правда, есть кое-какие проблемы, но… – Николай глубоко вздохнул и, выдохнув, закончил, – думаю, всё будет как надо.
– А что за проблемы? Может, я в чём могу помочь? – с готовностью спросил Алексей.
– Не знаю, можешь или не можешь… Не хотелось мне нагружать тебя своими заботами. Вот ты из деликатности, ну чтобы не обидеть меня, не спрашиваешь, почему я, такой правильный, приехал в Москву и сижу целыми днями в переходе метро. А ведь тебе хочется знать об этом. Верно я говорю?
– Ну, в общем-то, да. Но я предполагал, что ты… ну, как там…
– Ладно, не терзай себя, – перебил Николай смутившегося Алексея. – В Москву я приехал на заработки. Понимаешь, зёма, там у себя, в Тамбове, я и в институт, и в библиотеку, да и просто погулять ходил на костылях. Пообвык, приноровился, вроде бы ничего, как говорится – без комплексов. А вот когда с девушкой стал встречаться, то, сам понимаешь, с костылями как-то не совсем удобно гулять вдвоём. Ни тебе за руку взять, ни тебе обнять, ну и всё такое. Короче, чувствуешь себя ущербным. А ведь при моих травмах на хороших протезах я мог бы ходить как вполне здоровый человек. Ну, разве только с палочкой для страховки. Врачи говорят, что и лицо моё можно привести в ажурный вид, если сделать косметическую операцию. Но всё это стоит денег и немалых. А их-то у меня и нет. И среди моих родственников и друзей нет таких, кто бы мог одолжить на время нужную сумму. У одних нет таких денег, а другие не верят, что я им верну долг. Короче замкнутый круг.
– А через военкомат или через какую-нибудь ветеранскую или, как их там, ну, благотворительную организацию не пробовал решить эту проблему. Сейчас в таких организациях вроде бы недостатка нет.
– Да всё я перепробовал, – в голосе Николая звучали обида и отчаяние. – Все эти ветеранские и прочие организации, которых сейчас наплодилось видимо-невидимо, защищают интересы только тех, кто их создаёт или обеспечивает им «крышу». Там такие «бабки» вертятся, что нам и не снились. Я как-то у офиса одной такой ветеранской организации ошивался – ожидал своей очереди на приём к чиновнику. А в это время к парадной подъехал то ли председатель, то ли зампредседателя этой самой организации. Представляешь, сам на шикарном чёрном «мерсе», а за ним ещё два накрученных «джипа» с охраной. Вот где наши ветеранские и другие денежки вертятся. В этих организациях мне не то чтобы отказывали, – продолжал Николай. – Нет. Там с уважением и почтением меня выслушивали, просили принести им те или иные документы, заводили на меня карточку, видимо для отчетности, а уж потом говорили, что в ближайшие три-четыре года у них нет возможности мне помочь. Короче – лапшу на уши вешали. Правда, небольшие суммы иногда предлагали.
Обращался я и в государственные организации. Там тоже одни отписки да отговорки. Мало того, ты не поверишь, я ежегодно обязан проходить медкомиссию, чтобы подтвердить свою инвалидность, иначе могу остаться без пенсии. У меня просто в голове не укладывается, какой идиот придумал это издевательство?! Или кто-то считает, что мои культяшки могут за год отрасти? – Николай сделал жест руками и ногами, как бы демонстрируя Алексею или членам той самой ненавистной ему комиссии наличие своих увечий. – И я пришел к твердому убеждению, что мы – обездоленные и искалеченные – никому не нужны, тем более государству. Ведь это оно послало нас защищать свою целостность и сохранность, а вернее интересы тех чиновников, которые развязали эту ненужную нам, простым людям, войну. Для тех, кто хоть немного разбирается в политических вопросах, в конце 1994 года было вполне очевидно то, что дудаевский режим в Чечне падет максимум через полгода, а то и быстрее, без посторонней помощи. Но кому-то нужна была эта война. И они, эти кто-то, добились своих целей: кто получил очередное звание, кто выгодную должность, кто счета в банках, а кто и президентское кресло. И им глубоко наплевать на то, что цена этой авантюры – десятки тысяч убитых и раненых, сотни тысяч обездоленных, лишенных имущества и крова людей. Нас как одноразовых, использовали и выбросили.
Николай явно разволновался. Он налил себе в фужер воды и залпом выпил.
– Ты считаешь, что в Чечне надо было оставить всё, как было до начала боевых действий? – осторожно спросил Алексей. Обычно он старался избегать разговоров о Чечне: слишком болезненной для него была эта тема. Но мнение человека, непосредственно участвовавшего в этой кровавой драме и ставшего одной из её жертв, было для Алексея важным.
– Я не политический деятель и не могу однозначно утверждать, что и как надо было делать? То, что Чечня при Дудаеве превратилась в бандитское логово – это факт, не требующий особых доказательств. Но как вся эта операция началась, как она проводилась и как закончилась – всё это можно назвать одним словом – преступление. Вернее здесь мы имели дело с целой серией различных преступлений, и политических, и уголовных, и нравственных. Привлечь бы тех, кто всё это затеял и всем этим манипулировал, искусственно продлевая войну, как говорится, по всей строгости военного времени. Да вот только виновных у нас в стране, как всегда, найти невозможно.
Чего мы добились в результате этой бессмысленной бойни? Положили столько наших русских ребят, а ещё больше мирных жителей, опять же по большей части русскоязычных, которые проживали в больших городах, оставили в плену у врага более тысячи своих солдат и бесславно капитулировали. А бандиты, как и прежде, продолжают похищать людей и совершать набеги на приграничные сёла. Слышал, несколько дней назад отряды Басаева и Хаттаба вторглись на территорию Дагестана. Это наша капитуляция вскружила им головы. Теперь они так просто не успокоятся.
– Выходит, что в Чечне мы напрасно кровь проливали? И Серёга тоже погиб зря, так что ли? – Алексей задал собеседнику вопросы, которые он тысячу раз задавал себе сам, и ответы на которые постоянно вертелись у него в голове. Он страшился этих ответов и всякий раз отгонял их прочь, но они возникали снова и снова, вызывая в нём самые противоречивые чувства. Вот и сейчас Алексею было важно услышать ответы на терзавшие его вопросы от такого же, как он сам, солдата прошедшей войны.
– Говорить о солдатах, что они погибли зря, конечно же нельзя, – Николай видимо успокоился и говорил ровным голосом. – Они даже фактом своей гибели способствовали тому, что мы по другому стали смотреть на многие наши проблемы. Например, на то, что армия оказалась не подготовленной к ведению современной войны, что нами руководят бездарные политиканы или махровые коррупционеры, думающие не о благе народа и не о солдатских жизнях, а о своём собственном кармане, ну и на многое другое. Вот только жаль, что наше прозрение даётся нам слишком дорогой ценой. А что касается твоего друга Серёги, то его участие в войне оправдано вдвойне и даже более того. Насколько я знаю, он был храбрым и умелым бойцом. Такие как он, в каждом бою стоят десяти обычных недостаточно обученных солдат, которых в Чечне оказалось большинство. Вот и посчитай, жизни скольких наших ребят он спас, пока не погиб сам. Да и в последнем бою он поступил как герой.
– Если следовать твоей логике, то можно оправдать любые, даже самые бессмысленные жертвы, которые случались в этой войне, – возразил Алексей.
– Я помню, однажды наш полк почти две недели осаждал высоту, на которой закрепились боевики. Каждый день мы несли серьёзные потери, а когда высота была взята, вдруг откуда-то сверху поступила команда – отойти на исходные позиции. Ты представить не можешь, что творилось в подразделениях. Командиры боялись, что бойцы выйдут из повиновения. Некоторые плакали от обиды и злости. А у одного сержанта, говорят, крыша поехала. Он на этой самой высотке оставил почти всё своё отделение. Так вот, он надел полный боекомплект и стал кричать, что доберется до штаба дивизии и расстреляет засевших там предателей. Его насилу угомонили, а потом, говорят, отправили в психушку. И таких историй я знаю немало. -
Алексей, видимо от волнения, закурил, но закашлялся и тут же затушил сигарету.
– Да, к сожалению, «зёма», большинство из участников этой непонятной войны, с которыми мне приходилось общаться, больше говорят о предательстве и головотяпстве наших полководцев и политиков, чем о победах.
– Ну, это ты уж слишком, – возразил Алексей. – Я могу рассказать немало боевых эпизодов, где наши командиры и бойцы проворачивали такие операции, что их впору записывать в анналы военного искусства.
– Да, да! Я согласен, было немало хорошо проведенных боевых операций, было немало умных и смелых командиров, я уже не говорю о рядовых, – в голосе Николая слышались нотки иронии, раздражения и досады, – но ты говоришь о тактике, а я о стратегии. Понимаешь, в чём разница? – Николай многозначительно посмотрел на Алексея.
– Не совсем…
– Вот, к примеру, возьмём случай с той самой высотой, о которой ты только что говорил. Само взятие высоты – это одна из боевых тактических задач, каких в ходе войны случается немало. А вот, когда кто-то из своих же высокопоставленных командиров или политиков делает всё возможное, чтобы эту высоту войска взять не смогли, а если, вопреки планам, ценой огромных жертв они высоту взяли, то дает команду оставить завоёванные позиции, отступить, другими словами, не дает добить врага – то это уже стратегия. Это уже политика, направленная на затягивание войны или на поражение, а проще говоря – это предательство.
– По-твоему выходит, что и гибель нашей разведгруппы – тоже результат предательства? – задавая этот вопрос, Алексей понизил голос и как-то сник. И на это были свои причины. В госпитале до него доходили слухи о том, что их разведгруппа неспроста оказалась в тот злополучный день на простреливаемой с трёх сторон местности, близ горного хребта и ущелья
– Я не могу утверждать, «зёма», что твоя разведгруппа попала в засаду в результате предательства, – голос Николая вернул Алексея из воспоминаний в реальность. Но слишком уж много в этой истории непонятного. Ты же помнишь, что в это время велись какие-то переговоры между федеральной властью и чеченскими боевиками. И все боевые действия на этот период были прекращены. А тут ваше подразделение получает какое-то непонятное задание, о котором, как выяснилось потом, даже в штабе полка толком никто ничего не знал.

Lister

Lister 4 марта 2011 14:46

Глава 23. Забытый визит
Алексей вдруг вспомнил, как однажды в госпитале его навестил невзрачного вида майор, больше походивший на канцелярского работника, чем на кадрового военного. Посетителя привёл в палату сам начальник хирургического отделения, подполковник Зимин.
– А вот и интересующий вас больной. Пожалуйста, присаживайтесь и беседуйте, я распоряжусь, чтобы вам не мешали, – обратился подполковник к гостю, подходя к кровати Алексея.
Майор сел на предложенный врачом стул, раскрыл пухлую тёмно-коричневую папку, достал из внутреннего кармана кителя шариковую ручку, эффектно щёлкнул ею, обнажив пишущую часть стержня, и только тогда обратился к наблюдавшему за всем происходящим Алексею.
– Как чувствуете себя? – спросил майор, видимо, для того чтобы начать разговор, а не потому, что его действительно интересовало самочувствие раненого.
Алексей ответил, что чувствует себя нормально, хотя это было и не так. После утренней перевязки ныла нога, раны на животе зудели, и Алексею очень хотелось сорвать повязки и избавится от неприятных ощущений.
– Тогда я попрошу Вас ответить на мои вопросы, – продолжал майор бесстрастным голосом, одновременно что-то записывая в папке.
В то время, в госпитале, Алексей не придал особого значения этому разговору. Во-первых, слишком свежи были в памяти пережитые события, и переполнявшие его чувства мешали реально оценивать происходящее. Во-вторых, до и после визита странного майора, Алексея навещали то официальные военные, то корреспонденты, а то и просто любопытствующие, чтобы уточнить события того боя. Но сейчас Алексей вдруг вспомнил, что этот майор не интересовался деталями боя. Он задавал вопросы, затрагивающие узкую, но ключевую область происшедшего: из какой инстанции исходил приказ о выдвижении разведгруппы? Кто непосредственно определял маршрут движения? Какие конкретные боевые задачи ставились перед десантниками? Почему группа двигалась без прикрытия? На все эти вопросы Алексей не знал конкретных ответов; да и задавались они вроде как не по адресу. Подробности задания могли знать лишь командир разведгруппы, старший лейтенант Смагин, и, возможно, его заместитель, лейтенант Горелов, которые в ходе боя погибли. А сам он хоть и сержант по званию, но всего лишь простой боец, который, к тому же, привык доверять своим непосредственным командирам. Но в ходе беседы, возможно благодаря наводящим вопросам майора, Алексей стал припоминать, что в тот день, для получения задания, командира разведчиков вызвали не как обычно – в штаб полка, а почему-то – в штаб дивизии. Следовательно, приказ о боевом задании мог исходить непосредственно оттуда. Еще он вспомнил, что, вернувшись из штаба, старший лейтенант был сильно раздражен. Он матерился, называл кого-то «штабной крысой» и другими нелестными словами. А на дружеский вопрос своего приятеля, капитана Колесникова, «отчего Фантомас разбушевался»?, в сердцах ответил:
– Вместо того, чтобы дать передохнуть ребятам после недавних боев, привести себя в порядок, доукомплектовать подразделение, пока вроде как перемирие объявлено, так нет же – посылают неизвестно куда и неизвестно зачем! Как будто для этих целей техники нет…
Всё это Алексей рассказал майору, который, не переставая энергично работать шариковой ручкой, и неоднократно перебивая Алексея, уточнял какие-то подробности рассказа, просил что-то пересказать во второй и даже в третий раз.
Закончив беседу, майор попросил Алексея дважды расписаться в каких-то бумагах и, пожелав ему скорейшего выздоровления, вышел из палаты.
Глава 24. Другая засада
– Насколько я помню, – продолжал Николай, – подобное задание тогда же получила и другая разведгруппа, капитана Горячева. Да ты, наверное, «зёма», этих ребят знал лучше, чем я. А про этого капитана там, на передовой, настоящие легенды рассказывали.
– Как же не знать. Мы с этими ребятами и хлеб, и воду поровну делили, и чеченские пули тоже. И капитана Горячева случалось видеть в настоящем деле. Он для нашего старлея и другом, и наставником был. А для своих ребят – ну как отец родной. Десантники его просто боготворили и во всём ему стремились подражать. А вот начальству он был, что кость в горле, потому как жил по совести и говорил что думал. По этой причине, говорят, и ходил он капитаном, в то время как его сверстники полковничьи мундиры примеряли.
– Так вот, получил капитан Горячев это самое боевое задание, ну и движется со своими бойцами по указанному маршруту. А впереди им боевики уже приготовили засаду, подобную той, в которую попала ваша разведгруппа. И так эти шакалы умело замаскировались, что шедшие впереди группы дозорные ничего не заметили. Но недаром говорили, что этот самый капитан в рубашке родился. Рассказывали, что его не раз посылали, казалось бы, на верную смерть, а он вопреки всему, возвращался живым и невредимым. И среди бойцов у него всегда потери были минимальными. Да и на этот раз его от гибели спасла чистая случайность.
Короче, когда разведгруппа уже стала «заползать» в приготовленный для неё капкан, по рации пошли сигналы связи. Радист пролетавшего мимо вертолета сообщал разведчикам, что, мол, впереди засада. А те никак понять не могут в чём дело, может рации у вертолёта и у разведчиков работали на разных частотах, может помехи мешали капитану и радисту вертолёта понять друг друга, только разведчики, хоть и сбавили темп, но движение вперед к своей гибели не прекратили. Тогда командир вертолёта взял инициативу в свои руки: развернулся и прошелся огнем по всем чеченским позициям, хотя полномочий на это не имел – ведь перемирие было. Ну, те, ясное дело, и засветились. А капитан успел вывести свою группу из-под огня. Только несколько бойцов получили лёгкие ранения.
Но самое непонятное, зёма, началось потом, – разволновался увлеченный своим рассказом Николай. – Десантники отступили и заняли выгодные для обороны позиции. Капитан по рации связался со штабом дивизии, ну с теми, кто его на задание послал, и докладывает, так мол и так, напоролись на хорошо подготовленную засаду, имеются раненые, ждём дальнейших указаний. А из штаба в ответ – приказ продолжить выполнение задания, противника в случае оказания им противодействия – уничтожить. Капитан понимал, что идти на укреплённые позиции боевиков – верная гибель, и радирует снова, что своими силами укрепление боевиков взять не можем, необходима бронетехника и авиация. А в ответ из штаба опять гнут своё: проведите разведку боем, «завяжите» боевиков на себя, подкрепление высылаем.
Но капитан уже что-то понял и в бой ввязываться не стал. Конечно же, никакой подмоги никто не прислал. Подождали-подождали десантники помощи, да и вернулись назад, – вздохнул Николай, как будто сам был в той передряге. Потом подался вперед, поднимая руку вверх, как факир, который приглашает своих зрителей быть внимательнее в кульминационный момент фокуса, и продолжил:
– Но если ты, «зёма», думаешь, что на этом и сказочке конец, то глубоко ошибаешься. По факту получалось, что капитан Горячев вроде как нарушил приказ и вернулся на базу, не выполнив задания. Стали его таскать по инстанциям, ну и всё такое. Говорят, и на вертолётчика того, который спас разведгруппу от верной гибели, тоже стали бочку катить: почему нарушил перемирие – открыл огонь по боевикам? Но тут, видимо, о гибели вашей разведгруппы стало известно где-то на самом верху. Кому-то вся эта дребедень показалась странной, и на передовую нагрянула комиссия. Дело с капитаном и с командиром вертолёта сразу замяли. А выводы комиссии – засекретили.
Вот и думай, «зёма», чего в этой истории больше: головотяпства или предательства. Я, например, склоняюсь к последнему, – подытожил свой рассказ Николай.
Алексей сидел с каменным лицом и невидящими глазами смотрел на собеседника. Мысленно он был там, в Чечне на фонтанировавшей от разрывов мин и гранат и прошиваемой вдоль и поперек пулеметными очередями равнинной местности, над которой полукругом возвышались горные склоны. Рассказ Николая воскресил в его памяти некоторые детали того рокового дня. Он вспомнил, что когда истекавший кровью старший лейтенант Смагин связался по рации со штабом дивизии и сообщил о том, что разведгруппа попала в засаду, и что положение у них критическое, то из штаба последовал приказ – занять оборону и ждать подкрепление. Тогда такое решение штаба показалось Алексею вполне естественным. В сложившейся ситуации разведчики и не имели возможности поступить иначе – все пути к отходу были отрезаны боевиками. Но в штабе дивизии этих обстоятельств не знали. И, тем не менее, те, кто руководил операцией из штаба, не предложили командиру разведгруппы никаких других вариантов выхода из критической ситуации, кроме как вступить в бой. Этот приказ по сути своей был аналогичен приказу, полученному из того же штаба и в тот же день капитаном Горячевым. И суть этих приказов-близнецов заключалась в том, что обе разведгруппы должны были ввязаться в бой с боевиками, которые заранее выбрали и укрепили весьма выгодные для себя позиции.
«Но ведь наша разведгруппа, хоть и с опозданием, но получила подмогу, – продолжал размышлять Алексей. – Нет, подмога пришла не из дивизии»… Память Алексея, подобно магниту, вытягивающему из груды разнородного хлама крупицы металла, пыталась из скопившихся в его голове разнообразных сведений выбрать конкретные факты, откуда и когда на выручку к их разведгруппе пришла помощь. В результате анализа отобранной информации получалось, что помощь попавшей в засаду разведгруппе старшего лейтенанта Смагина пришла совершенно случайно. А все запросы разведчиков оказались тщетными. «Как не крути, а это, очевидно, предательство», – сделал вывод Алексей…

– Ну что, озадачил я тебя своим рассказом, – вернул Алексея в сегодняшний день голос Николая. – Таких историй, зёма, к сожалению, я знаю немало, хотя самому и не приходилось в них участвовать. Но я не об этом хотел сказать. Понимаешь, дело в том, что если бы у нас было нормальное гражданское общество, то оно попросту не допустило бы этой войны. Ну, а если бы она всё же и началась, то за каждый политический или военный просчет, за каждую неудачу или злой умысел, за каждую напрасную жертву общество спросило бы с кого положено. Но мы, к сожалению, пока ещё не граждане, а подданные, привыкшие к безропотному подчинению. Поэтому, за свое прозрение и за то, чтобы изобличить некомпетентность, мошенничество и предательство тех, кто нами командует, мы вынуждены платить своими жизнями. И так будет до тех пор, пока мы не станем гражданами и не научимся бороться за свои права и интересы. Впрочем, это, видимо, случится нескоро…

Глава 25. «В мире животных»
– Ну, ты даёшь! Цицерон, да и только, – невольно восхитился Алексей тем, как Николай объясняет сложные политические проблемы. – Тебе в Госдуме выступать, а не… – Алексей запнулся. Он чуть не сказал, а не сидеть в переходе метро, но вовремя спохватился. – Ну, в общем, молодец! Чувствуется, что политически ты подкован на все сто.
– Да, да, – с иронией подхватил Николай, – в Думе оно, конечно, лучше, чем в переходе, да вот только не с нашим рылом в калачный ряд.
Слушай, «зёма», ну её эту политику к чертям собачьим. Разговор у нас пошел не в ту степь. Я же тебе хотел рассказать о том, как я в Москве оказался.
– Хорошо, – согласился Алексей, – только давай горяченького сварганим. У меня, правда, кроме пельменей нет ничего.
– Ну что ж, от пельменей не откажусь. Меня в последнее время разносолами не баловали…
Алексей вышел на кухню, чтобы согреть воду для пельменей.
– Так вот, задумался я тогда, как деньги раздобыть на эти самые протезы, – возобновил Николай изложение своей истории, когда Алексей вернулся с кухни и сел в своё кресло. – Куда бы я ни обращался – везде облом. А найти такую работу, чтобы заработать эти деньги самому, тоже не получалось. К тому времени я учился уже на втором курсе истфака. Пристроился в школу учителем истории. Взяли меня только потому, что учителей не хватало. Там, кстати, я и познакомился со своей Танюшей. Но в школе сам знаешь, какие заработки.
Однажды встретил знакомого по школе, в которой я еще сам учился. Он года на два старше меня, но друг друга мы знали не плохо. В общем, довольно скользкий тип, и во всём его обличии есть что-то лисье. А встретились мы с ним, как я уже после понял, совсем даже не случайно.
Этот самый знакомый, Дмитрий, мне и говорит: «Я слышал, тебе деньги нужны. Есть дельное предложение. Только ты сразу не отказывайся. Подумай хорошенько, а потом уже решай». Спрашиваю, что за предложение. Ну, он мне вкратце и изложил что к чему. Мол, в Москве есть одна фирма, которая принимает на работу таких как ты. Одежду, еду, жилье фирма предоставляет, а твоё дело – сидеть в коляске и денежки считать. Я, конечно, сразу понял, что за фирма, потому как уже был наслышан об этом бизнесе. Обиделся, возмутился. «Я ж, – говорю, – детей учу, воспитываю…», ну и всё такое. Даже хотел за грудки этого Диму схватить, да он увернулся. И, хитрая шельма, отодвинулся от меня и так спокойно, как ни в чём не бывало, снова свое: «Да ты не кипятись. Не хочешь – неволить тебя никто не собирается. Но только имей в виду: там ты в месяц тысяч десять-пятнадцать, в рублях, конечно, будешь иметь. Два месяца поработаешь и все свои проблемы решишь. А тут до гробовой доски будешь скакать на своих скрипучих палках. Ты думай, а я позвоню тебе через пару дней». Сказал и так быстренько слинял, что я и опомниться не успел.
Да, задал он мне задачу. Чего только я не передумал за эти два дня. Уговаривал себя: «Я ж ведь не грабить, не воровать еду, а вроде бы всё на, так сказать, законных основаниях. И с моральной точки зрения тоже, как бы, всё в ажуре». Хотя… я понимаю, что здесь не всё однозначно. Но мне так хотелось почувствовать себя снова нормальным человеком, которого не жалеют окружающие, не сочувствуют, не уступают ему место в транспорте, ну и всё такое. Ведь инвалид страдает не столько из-за своего увечья, сколько из-за неправильного отношения окружающих к его персоне. Я раньше как-то особо не комплексовал по этому поводу, а тут эта возможность заработать деньги и решить свои проблемы мне всю душу вывернула наизнанку. Я просто закрывал глаза и представлял как мы с моей Танюшкой идем, держась за руки, и никакие костыли не мешают мне её обнять…
После этих слов Николай запнулся. На скулах заиграли желваки, а рубцы от ранений слегка побелели. Он взял со стола бутылку с водой и неловко, проливая на скатерть, налил себе фужер и залпом выпил.
Алексей видел, как непросто даётся гостю рассказ о своих проблемах и, желая сделать паузу, суетливо заговорил:
- Послушай, у меня на кухне вода, наверное, уже выкипела. Побегу брошу пельмени вариться. Я мигом.
Когда Алексей вернулся, Николай уже подавил в себе нахлынувшие на него переживания и продолжал:
- Короче, когда Дима мне позвонил, то я согласился. Только попросил подождать, пока у меня занятия в школе закончатся, чтобы работу не потерять. Всем своим, Танюшке тоже, сказал, что еду в Москву в госпиталь на обследование и лечение. Вот так я и оказался в этом самом переходе. Поначалу чувствовал себя прескверно. Бывало, надвину беретку на глаза и делаю вид, что сплю, так целый день и просиживал. А потом пообвык, даже интерес какой-то появился. Сижу, наблюдаю за прохожими. Ты знаешь, зёма, прелюбопытное это дело – наблюдать за поведением людей. Как-будто по телеку сериал смотришь «В мире животных». Чувствуешь себя исследователем и даже психологом. Хотя понимаешь, что и сам ты – объект внимания тысячи глаз, и у каждого проходящего насчет тебя своё мнение и далеко не всегда положительное.
– А навар-то хоть есть? Ну, в смысле денег? – спросил Алексей.
– Деньги-то капают. Грех жаловаться. Да только у меня их тут же забирают. А вернут или нет мне мою долю – это еще вопрос. Но это уже другая история. Не хочу тебя нагружать. – Николай отмахнулся, как бы давая понять, что основной рассказ окончен, и желая сменить тему разговора, нарочито бодро обратился к Алексею:
- Да, кстати. Ты вроде бы пельменями хотел меня угостить? Так давай, не жмись. А то и вправду жрать захотелось.
- Ах да, - спохватился Алексей, - они, наверное, уже сварились. Ты пока наливай, а я сейчас подам...
Когда Николай доел свою порцию пельменей, Алексей вернулся к прерванному разговору:
– Ты всё же расскажи мне, что у тебя за проблемы с деньгами? Да и вообще, где ты живешь и что это за фирма такая?
– Ну, ежели желаешь – слушай, – Николай отодвинулся от стола и поудобнее расположился в кресле. – Если бы сам не попал в эту круговерть, не поверил бы, что под носом честного народа возможна такая свистопляска… Заправляют этой, так сказать, фирмой цыгане. Говорят, что сами они из Молдовы, и здесь у них ни прописки, ни вида на жительство нет. Но они на всё это чихать хотели. Видимо, у них всё схвачено. За главного в этой шайке цыган Кеша. Но это, наверное, не имя, а кликуха такая, из-за внешности: башка с всклоченной шевелюрой, глаза навыкате и нос с горбинкой – вылитый Кеша-попугай из мультика. Так вот, эти цыгане снимают трёхкомнатную квартиру и, вероятно, не одну, так как сами они живут в другом месте. В помощниках у них два водителя и человек шесть охранников из местных. «Крышу» им обеспечивает милиция. Нас работников, а вернее сказать рабов, в этой квартире человек тринадцать-пятнадцать – одни выбывают, другие прибывают. В основном калеки без рук, без ног, как правило, все иногородние. Иногородних легче использовать для своей выгоды. Во-первых, город для них чужой, а во-вторых, ни родных, ни друзей нет и заступиться некому. Ну, а в-третьих, при «устройстве на работу» эти дельцы забирают все документы, вроде как для регистрации, а на самом деле для того, чтобы держать человека в зависимости.
Вначале я, как положено, договорился с работодателями о моей доле денег, что наварю за два месяца. Сошлись на таких условиях: одна треть «заработка» пойдет на моё содержание и обслуживание, другая – в доход фирмы, ну а оставшиеся – мои личные. Вечером, когда мы сдаём выручку, Кеша пересчитывает деньги и всегда старается сжульничать, то есть занижает сумму, собранную каждым. Со мной этот номер у него не проходил. Я заранее всё подсчитывал и, если он мухлевал, то требовал пересчёта. Ух, как это его бесило! Когда отработал два месяца, и моя доля достигла более двадцати тысяч, хотел получить расчёт и уехать. Но тут он стал водить меня за нос. Уверял, что я ещё не отработал положенного срока, и что на моё место он ещё не подобрал человека, ну и разную другую ахинею. А когда я стал настаивать, то он мне заявил в открытую, что, если я не отработаю ещё пару недель, то не получу ничего. Вот я и думаю: отдаст этот упырь мне мои денежки или нет. Я уже сверх положенных двух месяцев отработал ещё неделю, но чувствую, что этот кошмар может продолжаться до бесконечности. А тут ещё мои домашние, особенно Танюшка, не на шутку разволновались, адрес госпиталя, в котором я якобы лежу, требуют. Я им дал адрес ближайшего от моей ночлежки почтового отделения, чтобы могли писать «до востребования». Так они меня завалили письмами. Думают, что я серьёзно болен, поэтому меня так долго не выписывают. Знали бы, какая у меня болезнь, – со вздохом закончил Николай описание своей столичной жизни.
- Выходит, что у тебя нет никаких возможностей потребовать свою долю?
- Выходит, что нет. Захотят – отдадут, а могут и кинуть.
– А если пригрозить, что обратишься в милицию?
– Эх, зёма, наивный ты человек, – в голосе Николая слышалось разочарование и снисходительность по поводу недостаточной осведомленности собеседника. – Милиция сама пасёт этот притон. Ну, конечно же, не вся, но те, кто непосредственно курирует это дело – кровно заинтересованы в таких людях как Кеша… Ладно, я тебе ещё один случай расскажу, так сказать – для ликбеза.
В нашем притоне, кроме калек, есть ещё и вполне нормальные, но дети. Их цыгане отлавливают на вокзалах или «арендуют» у спившихся родителей. Так вот, есть там одна девочка лет семи-восьми, Машенькой зовут. Симпатулька, ну что твой божий ангелочек, но запуганная, затравленная до предела. Привезут её вечером на ночлег, так она забьётся в угол и сидит там, как волчонок, на всех глазами зыркает, словно ждет очередного наказания. А в глазах – страх и тьма кромешная. За все время я ни разу не видел, чтобы она улыбалась.
Знающие мне рассказали, что отца у нее отродясь не было, а мать – конченная алкоголичка. Квартиру в Москве, где они с Машей проживали, продала, а деньги пропила. Сама теперь бомжует, а дочку сюда пристроила. Периодически приходит к Кеше за подачкой. Тот даст ей денег на пропой – она и рада радёхонька. А что там с дочкой делается – ей по барабану. Денег девчонке, конечно, не дают, еда и ночлег – весь ее заработок.
Но этим скотам такой халявы мало показалось. Стал Кеша принуждать девочку проституцией хлеб отрабатывать. Машенька сбежала. И что же ты думаешь? Чтобы найти беглянку, Кеша обратился ни куда-нибудь, а в милицию. Отыскали быстро, на каком-то вокзале. Сообщили цыганам. Те поехали, забрали и вернули Машку в «дом родной». Кеша долго брызгал слюной, сначала просто орал, что из-за этой дряни, для которой он чуть ли не отец родной, ему пришлось отвалить ментам кругленькую сумму. А потом достал плётку и начал стегать девочку по спине. А она даже не кричала. Просто присела и закрыла лицо ладошками. Видимо настолько привыкла к постоянным побоям и другим издевательствам, что у неё уже выработался своего рода защитный рефлекс – не реагировать на насилие. Может потому, что она уже родилась в аду…, а такие, как я, попали туда потом.
От такого зрелища я и забыл, что на ногах стоять толком не могу, хотел заступиться. «Прекрати, - говорю, - издеваться над ребёнком». Но только я поднялся с кровати, на которой сидел, как ко мне подскочил амбал, сбил с ног и давай пинать. Отвёл душу и отошел в сторону, как ни в чём не бывало. А Кеша подошел и сказал: «Ещё раз возникнешь – окажешься на улице в одних подштанниках».
- Вот такие, зёма, дела, - подытожил свой рассказ Николай. - А ты говоришь милиция… Нет, у нас другая система. У нас всё по Некрасову, как в поэме «Кому на Руси жить хорошо?»: «Кулак моя полиция, удар искросыпительный, удар скуловорот… Кого хочу – помилую, кого хочу - казню».
Алексей был потрясён услышанным. История этой маленькой девочки, теперь, когда он сам стал отцом, задела особенно болезненно. Нет, конечно же, и раньше до него доходила информация о такого рода бизнесе. Он даже читал про это в газете, кажется в «Московском комсомольце». Но одно дело получать информацию из второстепенных источников, и совсем другое – узнать в подробностях о беззастенчивой эксплуатации и издевательствах над самими обездоленными людьми общества от человека, который сам стал источником наживы для заезжих и местных подонков. А о милиции уже и думать не хотелось. Прилив негодования, необузданной ненависти и жажда справедливого возмездия захватили его в свой эмоциональный плен. Эти чувства были хорошо знакомы Алексею. Они не раз властвовали над его волей и разумом, когда он воевал в Чечне, но особенно часто – после гибели Серёжи. В последние два – три года он старался избавиться от этих чувств, понимая их негативное воздействие на человека, и ему это почти удалось. Но Николай своим рассказом разбередил старые душевные раны, и психика из глубины подсознания услужливо воспроизвела всю эту гамму негативных эмоций. Алексей почувствовал лёгкое головокружение, как наркоман или алкоголик, получивший после долгого воздержания дозу пагубного, но желанного зелья.
«Стоп, – мысленно приказал себе Алексей. – Возьми себя в руки… Эмоции эмоциями, а дела делами. Надо подумать, как помочь Николаю».
– Знаешь, Коля, я сейчас позвоню одному своему хорошему приятелю. Он работает в частной охранной фирме и даже занимает там какую-то командную должность. Надеюсь, с его помощью мы сможем решить твою проблему.
– А может не надо тебе впутываться. Сам вляпался в это дерьмо – сам и буду из него выбираться, – неуверенно возразил Николай. – У тебя сегодня праздник, а я загрузил тебя до не могу. Но ты уж извини – сам напросился…
– Ладно, хватит извиняться. Если мы друг другу не будем помогать, то нам с нашей правовой системой никто не поможет. Да и с этим зверьём надо разбираться их же методами. По-другому они всё равно не понимают.
Алексей решительно встал, подошел к телефону и набрал номер.
– Стас? Привет, старина. Алексей беспокоит…
Закончив разговор, Алексей вернулся в комнату и, потирая руки и улыбаясь, сообщил:
– Ну, Коля, можно сказать, что нам повезло. Стас оказался дома. Обещал заскочить к нам на пару минут перед работой. Ну, что, давай махнем еще по одной в ожидании Стаса? А то мы совсем забыли, для чего здесь сидим…

Lister

Lister 4 марта 2011 14:47

Глава 26. Стас
Не прошло и десять минут, как в прихожей мелодично с переливами зазвенел звонок. Алексей пошел открывать входную дверь.
– Привет, Стас. Рад тебя видеть, – широко распахнув дверь, Алексей пригласил друга войти.
– И я тоже рад видеть тебя в полном здравии… Что случилось, что за спешка?
– Давай, проходи в комнату, познакомлю тебя со своим боевым товарищем и все объясню.
Николаю показалось, что в комнату не вошел, а протиснулся бочком через дверь здоровенный детина. Под два метра ростом, широкоплечий, с бычьей шеей, да еще в камуфляжной форме, которая делала его еще внушительнее, он почти заслонил собой далеко не хилого Алексея.
– Ну вот, знакомься, мой однополчанин Николай, – сказал Алексей, выходя из-за спины друга.
– Стас Свиридов, – представился Стас, крепко пожал Николаю руку и, усаживаясь в предложенное Алексеем кресло.
Алексей стал хлопотал у стола, расставляя чистую посуду.
– Лёх, не суетись, времени у меня в обрез. Давай перейдем сразу к делу. Что случилось?
– До чего же ты скучный человек, Стас, – с дружеской иронией заметил Алексей, усаживаясь на подставленный к столику стул. – Между прочим, у меня сегодня сын родился. Как ты думаешь, это дело или нет?
– Да ну?! Здорово! Поздравляю! Сын – это здорово! Лех, ты молодец, не подкачал, – Стас вскочил и радостно начал трясти другу руку, останавливаясь на секунду, чтобы произнести очередную короткую фразу поздравления.
– Да успокойся ты, руку оторвешь, силища-то немереная, – счастливо улыбаясь, пытался освободиться Алексей. – А по дороге из роддома, совершенно случайно, вот – однополчанина встретил. Лет пять, наверное, не виделись. А ты про какие-то дела… Пить будешь за здоровье сына моего или как?
– За сына, конечно же, грех не выпить. Давай, наливай себе и Николаю водочки, а я налью себе водички. За сына, конечно, же, надо выпить. Традиции надо соблюдать, – одобрил предложение Стас и налил себе полный стакан воды. Алексей не стал оспаривать действия друга, он знал, что Стас на дух не переносит алкоголя и за любое событие, отмечаемое застольем, пьет только воду.
– А дело к тебе действительно имеется…, – Алексей вкратце обрисовал ситуацию, в которой оказался Николай.
– Да-а-а… лоханулся ты, землячёк, – протянул Стас. – Максимум на что можешь рассчитывать, так это на билеты до дома, а то и этого не получишь. Поверь мне, я всю эту мафиозную структуру, пасущую нищих знаю. Ведь я как-никак, а бывший мент. Хотя и работал в другой системе.
Алексею Стас в свое время подробно рассказывал о том, как работал в милиции и почему уволился…
Сразу после окончания училища МВД, получив звание лейтенанта, Стас был включен в оперативную группу, которая «охотилась» за бандой Вахи Большого. Бандиты «крышевали» несколько торговых точек, грабили валютные обменники и магазины, нападали на инкассаторов, были хорошо вооружены, действовала дерзко, жестоко и почти открыто. Больше года оперативники шли по их следам, но всякий раз тщательно подготовленная операция по ликвидации банды заканчивалась неудачей. В самый последний момент главарю со своими подельниками удавалось уйти.
Год охоты за неуловимой бандой закончился для Стаса повышением в звании и назначением командиром оперативно-розыскной группы. За это время в случайных стычках с бандитами один оперативник был убит, и два получили ранения. Ликвидация банды Вахи Большого стала делом чести всей оперативной группы.
Анализ неудачно проведенных операций указывал, что у Вахи есть осведомитель. «И скорее всего из наших», – сделал вывод Стас. Следующую операцию по захвату налетчиков он решил провести, не докладывая начальству. Стас рисковал многим, но, как говориться, кто не рискует, тот не служит в органах. Приложив немало усилий, оперативникам удалось установить место и время очередного налёта банды и тщательно продумать засаду. «Патронов не жалеть, с бандитами не церемониться, главаря, желательно, взять живым. Самим на рожон не лезть», – напутствовал Стас своих бойцов накануне операции.
Бандиты, уверенные в своей безнаказанности, как всегда действовали нагло и весьма неосмотрительно. Когда банда оказалась в заранее приготовленном «капкане», Стас предложил налетчикам бросить оружие и сдаться. Но они открыли беспорядочную стрельбу из пистолетов, легко ранив одного из оперативников. В перестрелке два бандита были убиты, двое других получили серьёзные ранения. Главарь банды – здоровенный смуглый детина кавказской внешности - бросил пистолет и поднял руки. Но, когда оперативники подошли к нему, чтобы надеть наручники, он внезапно толкнул одного оперативника на другого и попытался убежать. Стас, уже наученный горьким опытом оперативной работы, ожидал такого развития события. Он вовремя поставил подножку убегающему бандиту. Тот споткнулся и упал. Но тут же вскочил уже с ножом в руке. Стас с трудом увернулся от рокового удара ножом и заученным приемом заломил бандиту руку. При этом видимо в пылу сражения, он не рассчитал силу своего приема. Рука бандита хрустнула. Сам он вскрикнул от боли и присел на корточки. В ходе медосмотра бандита – Вахи, медики констатировали вывих и перелом правой руки.
Успех группы Свиридова наделал много шума в районном управлении МВД. Большинство коллег искренне радовались и поздравляли Стаса, некоторые завидовали успеху молодого и «зелёного» (по их мнению) оперативника и были достаточно сдержанными. Стас предполагал, что без вызова «на ковер» не обойдется, и не ошибся. Не успел он насладиться лаврами победы, как был вызван в кабинет замначальника управления, подполковника Козина, который отчитал Стаса за то, что тот не оповестил руководство о готовящемся захвате и без должностных оснований рисковал жизнью оперативников. Кроме того, Козин обвинил Стаса том, что при задержании были убиты два человека, вина которых еще не доказана. Были и другие, как аргументированные, так и весьма нелепые обвинения. Строго взыскания, однако, не последовало, поскольку и в докладной, и в устном отчете командиром отряда было разъяснено, что проведенная операция заранее не готовилась, а группа Свиридова оказалась на месте задержания бандитов случайно. Аналогичной версии, по указанию Стаса, придерживались и все остальные оперативники, участвовавшие в разгроме банды.
Но на этом злоключения Стаса не закончились. Как старший по расследованию уголовного дела, он обладал полномочиями определять меру пресечения задержанных бандитов. Именно эти полномочия и стали причиной дальнейших неприятностей. Сначала Стасу через посредников предложили сто тысяч долларов за то, что тот согласится освободить Ваху под подписку о невыезде. Стас отказался. Тогда ему стали угрожать, но и это не помогло. Потом подполковник Козин, ссылаясь на то, что на него «давят сверху», просил, «по-хорошему», отпустить бандита «под подписку о невыезде». Стас прекрасно понимал, что против него работает целая система, но совесть не позволяла отпустить на свободу преступника, на счету которого десятки загубленных жизней, в том числе и жизни его товарищей.
Однажды, придя на работу, Стас узнал, что на него заведено уголовное дело. Его обвиняли в превышении полномочий при задержании преступника. Основанием для возбуждения дела явилось заявление Вахи о том, что его обезоруженного и не оказывавшего никакого сопротивления, жестоко избили и покалечили блюстители закона, что подтверждалось приложенным к делу медицинским заключением. В этот же день Стаса отстранили от ведения следствия, дело было передано другому следователю, а вскоре Ваха был отпущен под подписку о невыезде и скрылся. Почти в это же время из больницы сбежали находившиеся там на лечении с ранениями два других бандита. Банда, на поимку которой было потрачено столько сил, средств и времени, и заплачено человеческими жизнями, вновь оказалась на свободе. С таким трудом по крупицам собранное уголовное дело, стараниями нового следователя было развалено за несколько дней.
Заведенное на Стаса уголовное дело вскоре также было прекращено. Но сам он уже не мог работать в системе, где все покупается и продаётся. Где героизм и доблесть одних, нейтрализуется продажностью и подлостью других…
– Стас, не хочется тебя нагружать, но ты и сам видишь, что Николай попал впросак. Если мы ему не поможем, то больше некому. Да и этих подонков – цыгана и его прихвостней надо бы как-то наказать, – Алексей выжидательно глядел на Стаса.
– Да…, дело не простое. Если этих тварей крышует милиция, а это, очевидно так, то мы можем нарваться на крупные неприятности. Здесь нужна серьёзная подготовка, чтобы, так сказать, провести операцию быстро и без последствий. Ты хоть адрес этого притона знаешь? – обратился Стас к Николаю.
– А как же. Я ведь уже два месяца там обитаю. Меня иногда и погулять отпускали, так что я и окрестности изучил, – оживился Николай.
– Давай, диктуй адрес. Я с ребятами днем туда загляну, и сделаю, как говорят военные, рекогносцировку на местности.
Записывая адрес и варианты подъездных маршрутов, Стас уточнил:
– Так ты говоришь, что цыган-Кеша приходит «снимать кассу» в восемь вечера?
– Да, почти точно в восемь. Плюс-минус пять минут.
– Хорошо. Я вам ещё позвоню в течение дня. Но, на всякий случай, к семи будьте готовы. А впрочем, ты, Лёха, нам и не нужен. Думаю, справимся своими силами. Да и праздник у тебя сегодня. А вот без Николая нам нельзя никак. Нам могут просто не открыть дери, - пояснил Стас.
- Спасибо тебе Стас, - с оптимизмом в голосе заговорил Алексей. – А вот, насчет моего участия в этой «операции» - я тебя очень прошу взять меня тоже. Ну, подумай сам: как я буду себя чувствовать, когда вы уедете без меня? Да и не забывай, что я мастер спорта по рукопашному бою.
– Ладно, если есть желание, то я не против. Впрочем, до вечера ещё далеко. Ну, а теперь я должен идти – время поджимает.
Проводив Стаса, Алексей с оптимистическим настроением вернулся в комнату к Николаю.
- Я ж тебе говорил, что Стас может нам помочь. Давай по этому поводу махнем, как говориться, «за успех безнадежного дела».
- Нет, за успех выпьем, когда дело выгорит. А вот за твою жену… Кажется ее Наташей звать...? Так вот за нее давай выпьем. Она ж тебе сына родила.
Глава 27. Наташа
С Наташей Алексей познакомился в Крыму, куда он поехал отдыхать после настоятельных уговоров мамы и других домочадцев. Остановился Алексей у маминых дальних родственников или знакомых в поселке Марат, который находился недалеко от морского побережья.
Алексей без труда нашел нужный ему дом, постучался в деревянную зелёного цвета калитку. На его стук вышла худощавая, шустрая женщина лет пятидесяти. Алексей назвал себя и сказал от кого и по какому поводу он прибыл. Женщина встретила его радушно, как долгожданного гостя. Это была та самая тётя Надя (Надежда Петровна), о которой рассказывала ему мама. Она провела гостя в дом, усадила за стол и предложила поесть. Но есть Алексею не хотелось, и тогда они стали пить чай. Тетя Надя расспрашивала Алексея о маме и других родственниках, о московских ценах на продукты и о разных других житейских делах.
После чая хозяйка вывела гостя во двор и показала на стоящую на возвышенности у забора бытовку, видимо снятую с автомобиля. Бытовка примостилась под большим разлапистым деревом, которое своими ветвями навалилось на крышу бытовки, и обхватила её по сторонам. Алексею вдруг показалось, что бытовка не стоит на склоне двора, а висит на ветвях дерева как на цепях. Он сравнил её со сказочным сундуком, висящем на дубе. «А внутри сундука, - развивал своё воображение Алексей, - одна в другой находится разная живность, а в самом центре – яйцо с иглой, на острие которого хранится бессмертие сказочного злодея Кощея»…
- Вот, Алёша, твои хоромы. Специально для тебя берегу, не заселяю. Хотя клиенты и просились...
Открыв ключом дверной замок, тётя Надя распахнула массивную, оббитую железом дверь бытовки:
- Заходи, Алёша, принимай апартаменты.
Внутри бытовка была обклеена свежими светло голубыми в мелкий розовый горошек обоями. Широкая кровать была застелена цветастым шерстяным одеялом. Рядом с кроватью стояла тумбочка, а на ней - ваза с цветами. В бытовке также находились: небольшой столик, два стула и платяной шкаф.
- Ну, что, нравится? - явно довольная предлагаемым сервисом, спросила хозяйка.
- Да, всё замечательно, - Алексею действительно всё нравилось.
- Я бы могла тебя поселить и в доме, но там и мы с мужем, и женщина с ребёнком угол снимает. А тут ты полный хозяин. Хочешь, отдыхай, хочешь, гуляй. А если пожелаешь, кого в гости позвать, то и это не возбраняется. Туалет, ванна в доме. Пользуйся, не стесняйся. Впрочем, и во дворе есть умывальник, а через дорогу имеется и общественный туалет. Так что выбор есть. Питаться будешь с нами. Но если ещё чего захочется, то тут, совсем рядом, имеется кафе – работает с восьми утра, до десяти вечера. Ну, вот, вроде всё тебе рассказала. Располагайся, отдыхай.
В первые два дня отдыха Алексей так увлёкся морем и пляжем, что и не заметил, как обгорел. Спина и руки покраснели и стали покрываться волдырями. Очевидно, из-за поднявшейся температуры Алексею не здоровилось, и он решил отлежаться. Часов в десять в дверь бытовки постучала тётя Надя.
- Алёша, ты здесь?
- Да, здесь, - отозвался Алексей, поднимаясь с кровати.
- Тут тобой соседская племянница интересуется, - сообщила тётя Надя, приоткрывая дверь. А потом, понизив голос, чтобы не слышали посторонние, продолжала, наклонившись через порог бытовки, - Она ещё накануне о тебе всё расспрашивала. Очень оживилась, когда узнала, что ты москвич. Не девка, а сорви голова. Смотри, Алёша, а то закружит она тебе голову.
Алексей вышел из бытовки и увидел стоявшую у открытой калитки стройную, загорелую блондинку в желтом пляжном халатике. Что-то знакомое почудилось Алексею в облике девушки.
- Сосед, проводил бы девушку до пляжа. А то одной и загорать скучно, - по-свойски, как давняя знакомая заговорила певучим голосом блондинка.
Алексей не ожидал от незнакомой девушки такой смелости, и сначала смутился, но все же ответил.
- Да я накануне, видимо перегрелся. Вся спина горит, и в целом чувствую себя не очень.
- Вот мужики пошли. Несмышлёные как дети, - с наигранной досадой и иронией сокрушалась блондинка, - Ладно, не переживай. Я сейчас тебя вылечу. Только схожу за мазью, - с этими словами она удалилась.
Алексей не успел даже сообразить что к чему, как блондинка вернулась уже с мазью в руках и заговорила повелительным тоном.
- Так, больной. Заходите в палату, снимайте рубашку. Будем лечиться.
Наблюдавшая за этой сценкой тётя Надя недовольно качала головой и что-то бормотала себе под нос.
Осторожно снимая с обгоревшего тела рубашку, Алексей смущался и краснел.
- Хорошо, - подбадривала его блондинка, - теперь ложись на живот, Алёша. Так, кажется, тебя зовут? – и, услышав утвердительный ответ, продолжала, - А меня зовут Наташа.
- Очень приятно, - парировал Алексей, хотя ничего приятного в своем положении он не находил.
- Да, видать дорвался, ты до солнца, как мотылек до костра, - иронизировала Наташа, осторожно обрабатывая мазью обгоревшую Алёшину спину и плечи. - А ты, видать, качёк, - обратила внимание Наташа на хорошо развитую мускулатуру своего пациента.
- Как это…? - не понял Алексей.
- Каким видом спорта занимаешься? Я ведь, сама спортсменка и в этом деле кое-что понимаю…
- А…Вот ты о чём. Кикбоксингом, или по-нашему – рукопашный бой.
- О, как интересно…
Закончив процедуру, она строго, но с иронией в голосе предписала:
- Рубашку пока не одевать, чтобы мазь хорошенько пропитала болячки. На солнце сегодня не выходить. Короче, до вечера – тишина и покой. А через день, думаю, сможешь снова загорать. Но только осторожно, без злоупотреблений. Да. Чуть не забыла. При необходимости, консультируйтесь с лечащим врачом, короче - со мной.
- Спасибо тебе… Наташа, - не сразу вспомнил имя блондинки, продолжавший смущаться Алексей. - Не знаю как тебя и благодарить.
- Зато я знаю как. Вечером поведешь меня в кафе. Договорились?
- Договорились, - согласился Алексей, понимая, что он совершенно не владеет ситуацией, и мог бы сейчас согласиться на что угодно.
- Тогда, до вечера. Выходи в семь за калитку, там и встретимся.
Проводив незваную гостю, Алексей присел на кровать, пытаясь осмыслить произошедшее. Он был буквально ошеломлен красотой, энергетикой и смелостью своей новой знакомой. Потом он вспомнил предостережение тёти Нади, о том, что эта девушка может закружить ему голову. «Ну и пусть кружит», решил Алексей и стал ждать вечера.
Ровно в семь вечера Алексей, тщательно выбритый, в наглаженных светло-коричневых брюках и в белой с синей полосочкой рубашке вышел за калитку и стал ждать. Не прошло и двух минут, как появилась Наташа. Она была в коротеньком («даже слишком коротеньком», отметил Алексей) светлом, с розовым оттенком платьице, талию которого изящно перетягивал широкий коричневый ремень с медной бляхой в виде пронзенного стрелой сердца. Светло-серые на высоком каблуке босоножки удачно сочетались с такого же цвета сумочкой. Соломенного цвета волосы волнистым ореолом покрывали изящную головку. На красивой шее блестела золотая цепочка с бирюзовым кулоном, доставая до основания высокой груди. Такие же бирюзовые серёжки переливались голубоватой зеленью, подчёркивая голубизну её искрящихся глаз.
- Ну, как самочувствие, больной? – первой заговорила Наташа.
- Значительно лучше, - ответил Алексей, не переставая восхищаться своей новой знакомой.
- Тогда двигаем в сторону кафе.
Они пошли вниз по дороге к морю, перешли по каменному мосту глубокий овраг, потом повернули направо и неожиданно оказались в окруженном ветвистыми деревьями летнем кафе. Нависавшие над крайними столиками и немудреными постройками деревья, создавали не только уют, но и придавали увеселительному заведению романтическую таинственность. Алексею порой казалось, что кафе, как островок цивилизации находится в окружении дикой растительности, и что на многие километры вокруг нет больше людей.
Наташа сама выбрала один из свободных столиков и предложила Алексею сесть.
- Сегодня заказываю я, - командным тоном заявила Наташа.
Алексей не возражал. Подошедшей официантке Наташа заказала две котлеты по-киевски, два зелёных салата, бутылку вина «Изабелла» и бутылку фруктовой воды.
- Может тебе заказать чего-нибудь покрепче, - спросила Наташа Алексея.
- Нет, не надо. Я тоже выпью вина.
Когда заказ был выполнен, Алексей предложил тост «за счастливое знакомство и за свою спасительницу». Они чокнулись высоко поднятыми бокалами и принялись за еду. Вскоре заиграла музы, и Алексей пригласил Наташу танцевать. Они танцевали и пили, пили и танцевали. От выпитого вина, но ещё больше от своей прелестной спутницы Алексей почти сразу захмелел. Он тонул в её голубых глазах, а во время танца, прижимаясь к её высокой упругой груди, он буквально растворялся в её объятиях. Воображение рисовало самые смелые фантазии…
Алексей смутно помнил, как они вышли из кафе и спустились к берегу моря. Было уже давно за полночь и на пляже никого не было. Над морем висела слегка ущербная, но яркая луна, освещая окрестность таинственным полумраком. Набегающие на берег волны сбрасывали на него отражающиеся в них звёзды и облегчённые скатывались вниз, уступая место другим. Ритмичный шум прибоя отсчитывал вечность.
- Может, искупаемся? – предложила Наташа.
- Да мне вроде, как и нельзя… и плавок с собой нет…
- А сейчас на море никого нет. Можно и без плавок, как нудисты. Я ведь тоже без купальника, - Наташа испытывающее посмотрела на Алексея. И видя его смущение, как бы успокоила:
- Ладно, ты можешь не купаться. Тебе действительно пока еще рано. А я окунусь. Только ты отвернись.
Алексей отвернулся. Через минуту он услышал восторженный Наташин визг и повернулся.
- А-а-а, какая прелесть! Вода, как парное молоко…
Осторожно, чтобы не намочить голову, Наташа проплыла несколько метров и повернула к берегу.
- Отвернись, я выйду, - закричала Наташа.
Алексей сделал вид, что отвернулся, но сам краешком глаза смотрел, как Наташа неспешно выходит из воды, и как она одевается. Хотя была и ночь, но луна в достаточной мере освещала её стройную фигуру: её сильные длинные ноги, крутые бёдра, синхронно балансировавшие при ходьбе, тонкую, изгибавшуюся в такт движения талию, её призывно торчащие груди. В её высокой, изящно изогнутой шеи было что-то лебединое. Возвышавшийся над головкой венец светлых волос отражал лунный свет и походил на нимб. «Богиня-Афродита!», невольно возникло в голове у Алексея сравнение…
- Ты не подглядывай, - кокетливо говорила Наташа. Но Алексей чувствовал, что ей как раз и надо было, чтобы он подглядывал. Наташа в полной мере ощущала свою женскую силу и красоту, свою сексуальную привлекательность для мужчин. Она беззастенчиво использовала своё коварное оружие искушения, и наслаждалась произведенным на смущенного Алексея эффектом. Даже при лунном свете, Алексей видел, что её большие голубые глаза светились озорством и открытым вызовом…
Когда они возвращались с пляжа домой, Наташа, как бы ненароком, периодически задевала Алексея то плечом, то рукой, то бедром. Он невольно отодвигался, но касания продолжались. Чтобы прекратить эти неудобства, Алексей слегка обнял Наташу за талию. Она еще плотнее прижалась к нему. Так, в обнимку они и дошли до самого дома Наташиной тётки.
Алексей был смущен поведением Наташи и не знал как себя с ней вести, и что сказать на прощание. Наташа, видимо, чувствовала состояние Алексея и снова взяла инициативу в свои руки.
- Ну, что, до завтра? – в её голосе опять звучал вызов и даже насмешка, а глаза светились озорством.
- До завтра, - неуверенно пробубнил Алексей и хотел было уйти. Но тут Наташа неожиданно и быстро обняла его за шею, крепко поцеловала в губы, и также быстро скрылась за калиткой тёткиного дома.
Алексей не спал почти всю ночь. Он мысленно, уже в который раз, прокручивал в своем воображении всё, что произошло с ним в прошедший день и вечер. Он то ругал себя за излишнюю робость - «Другой на моем месте поступил бы иначе…», - то осуждал Наташу за слишком вольное поведение, невольно сравнивая её со Светой – «Света, конечно же, так себя бы не вела».
Заснувший лишь под утро, Алексей проснулся с ожиданием новой встречи с Наташей. Но его ожидало разочарование. Когда он вышел во двор, чтобы умыться, то встретившая его тётя Надя сообщила ему неприятное для него известие. Рано утром заходила Наташа, и просила передать, что ей необходимо срочно ехать в Ялту. К вечеру обещала вернуться. Видя, что Алексей разочарован этим сообщением, она, понизив голос, доверительно сказала:
- Алёша, я эту Наталку знала, когда она была еще дитём. Это такая девка, что пальцем не пошевелит без своей выгоды. Вот и тебе она голову крутит неспроста. Смотри, будь с ней поосторожней, а то доведёт она тебя до беды.
- Ладно, тёть Надь, я постараюсь быть осторожным, - шутливым тоном заверил Алексей. Вскоре он забыл предостережение хозяйки, которое оказалось пророческим…
Наташа вернулась поздно вечером. Она сама зашла к Алексею и предложила пойти погулять. Алексей, измученный ожиданием, с радостью согласился. Весь вечер и последующие три дня они уже не разлучались, наслаждаясь морем, солнцем, теплыми крымскими вечерами и взаимным общением.
На четвёртый день Наташа сказала, что завтра рано утром она уезжает домой. Ей уже пора. Для Алексея эта новость была неожиданной, и он серьёзно расстроился. Наташа стала его утешать:
- Алёшенька, но ведь мы же не навсегда расстаёмся. Ну, ведь, правда? – она смотрела ему в глаза, требуя ответа.
- Правда, - рассеянно ответил Алексей.
- Ну, вот и хорошо. А вечером мы с тобой можем устроить прощальный ужин при свечах.
- Как это, при свечах?...И где?...
- Вот недогадливый. Ведь у тебя отдельные апартаменты. Я принесу свечи. Мы с тобой купим вина, закуски, ну и чего ещё захочется. И целый вечер будем пировать.
Алексей с радостью согласился. Такой вечер обещал ему вожделенную близость с прекрасной Афродитой…
Вечер при свечах удался на славу. Стоявшие на столе свечи блуждающим светом освещали стол с немудреной закуской, как бы из нутрии мерцающие бутылки с вином, и двух счастливых людей. В наполненных вином бокалах играли искрящиеся огоньки. На стенах и в углах помещения сменяли друг друга замысловатые сюжеты полутеней. Лица Наташи и Алексея в мерцающем свете свечей казались то заговорчески сосредоточенными, то по детски наивными, то открытыми и светящимися изнутри. Наташа оказалась не только весёлым собеседником, но и интересным рассказчиком. Она знала немало смешных и курьёзных историй и с удовольствием их рассказывала. Алексей, очарованный своей прелестной собеседницей, увлечённо слушал и с удовольствием поддерживал непринужденную беседу. С каждым выпитым стаканом вина отношения становились всё теплее и доверительнее. В какой то момент их тела потянулись друг к другу, сплелись и упали на кровать…
Алексей проснулся, когда поднявшееся достаточно высоко солнце через маленькое, зарешеченное окошко бытовки осветило внутренний интерьер его апартаментов. Он смутно помнил, что Наташа покинула его, как только стало расцветать. Тело, налитое сладкой истомой, не хотело шевелиться. Сознание, переполненное приятными воспоминаниями, не хотело возвращаться в будничную реальность. Алексею не хотелось подниматься, и тем самым разрушать наполнявшую его и витавшую вокруг идиллию прошедшей ночи. Он пытался вспомнить и проанализировать хронологию событий, произошедших с ним накануне. Какие-то фрагменты вырисовывались достаточно чётко, другие он помнил весьма смутно…
Когда эмоции сладостных воспоминаний немного улеглись, и переполнявшие его восторженные чувства постепенно стали вытесняться разумом, сами собой стали возникать вопросы, требовавшие ответов. Прежде всего – кто она, и почему так внезапно, так стремительно ворвалась в его жизнь, отодвинув на второй план казавшиеся ему главными вопросы? О себе она говорила немного. Из разговоров удалось выяснить, что она студентка физкультурного института, спортсменка-разрядница. Занимается лыжными видами спорта. Живет или в самом Харькове или где-то под Харьковом. Сейчас у неё появились какие-то важные дела, какая-то срочная работа, вроде бы связанная с коммерцией. «Вот, вроде и все сведения о новой знакомой», - констатировал Алексей.
Он стал припоминать, что Наташа старалась сама по больше узнать про него, и он охотно рассказывал ей про свою семью, по работу и про свои спортивные успехи. Но всё, что было связано с его самыми сокровенными воспоминаниями, переживаниями и страданиями, Алексей, конечно же, рассказывать Наташе не стал. Когда Наташа на пляже разглядела на передней части тела Алексея многочисленные следы от осколочных ранений, и пулевую «отметину» на левом виске, она задала вполне естественный вопрос: где и как всё это случилось? Алексей рассказал ей тут же им придуманную историю о том, что во время службы в армии, на одном из учений неудачно брошенная граната разорвалась недалеко от него. В результате – серьёзные ранения, госпиталь и досрочная демобилизация.
Другой вопрос, волновавший Алексея в данный момент, был непосредственно связан с тем, что происходило между ним и Наташей прошедшей ночью в постели… Еще учась в школе, особенно начиная с подросткового возраста Алексея, так же как и других его сверстников, волновали проблемы секса. Некоторые из его одноклассников уже рано имели половые связи со сверстницами, и нередко в кругу друзей в деталях рассказывали, как это происходит. Алексей, видный из себя парень, не был обделён вниманием девочек. Но его отношения ко всем девочкам, кроме Светы, были дружескими. Света была его первая, и как он тогда считал, последняя любовь. Она в его представлениях олицетворяла идеал скромности и целомудрия. Конечно же, он мечтал об интимной близости со своей любимой, и много раз рисовал красочные картины их взаимного единения. Но он считал, что это будет потом, когда они поженятся…
Именно сейчас Алексею было неловко даже перед самим собой за то, что, будучи уже достаточно зрелым мужчиной, он до прошедшей ночи имел единственный опыт интимной близости только с медсестрой Олей. Да и этого могло бы не случиться, если бы не старания Феди Цыганкова. Оля, конечно же, была в этом деле не новичком, и в основном брала инициативу на себя. Тогда Алексей считал, что интимная близость мужчины и женщины примерно так и должна происходить, как было у него с Олей. Но ночь, проведенная с Наташей, кардинально изменила его представления о сексе. Он был буквально потрясён и раздавлен той страстью, смелостью и умением наслаждаться и доставлять радость другим, которые продемонстрировала ему Наташа. Алексею и сейчас было неловко вспоминать отдельные фрагменты их интимной близости. В Наташиных объятьях он порой ощущал себя слепым щенком, который на ощупь тычется в материнское тело в поисках вожделенного соска. А Наташа, как опытная мамаша, показывала ему всё новые и новые приёмы ласки и наслаждения…
«Где и как она могла всему этому научиться?», – в который раз задавал себе мучивший его вопрос Алексей, и не находил однозначного ответа. Он вдруг вспомнил про японских гейш и античных гетер, которых с детства обучали в специальных школах искусству обольщения мужчин. В своё время он восхищался образом Таис Афинской – легендарной античной гетеры - описанным Иваном Ефремовым в его одноимённом романе. На ум приходила также знаменитая древнеиндийская книга Камасутра, которую Алексей однажды рассматривал, и пришел к выводу, что большинство поз, нарисованных и описанных в этой книге в большей степени подходит для занятия йогой, нежели для взаимного наслаждения. Но всё это было в стародавние времена… «Теории секса можно научиться и по многочисленным современным пособиям, которые сейчас стали доступными, - размышлял Алексей. – Но, чтобы так умело владеть различными способами, приёмами и навыками, как это делала Наташа, необходима солидная практика», - приходил он к неутешительному выводу.
После приятных воспоминаний о прошедшей ночи и бесплодных терзаний себя непростыми вопросами, Алексей вдруг пришел к довольно простому и очевидному выводу: «А кем, собственно говоря, доводится мне эта самая Наташа, чтобы я переживал за её целомудрие? Как говорится в одном из анекдотов, «ночь, проведённая с кем-то в постели еще не повод для знакомства». Ну, встретились, ну, погуляли несколько дней. Провели незабываемую ночь. Но ведь никто никому ничего не обещал и нечем не обязан? Наташа, может быть, поехала ублажать других, а я тут распустил нюни и строю различные домыслы. Надо смотреть на все эти проблемы и отношения с женщинами проще», - подытожил Алексей свои непростые рассуждения.

Но проще относиться к тому, что с ним произошло в Крыму, у Алексея не получалось. Он помнил, что Наташа записала его московский телефон, и надеялся на новую встречу…

Глава 28. Новые встречи
Наташа позвонила из Харькова примерно через полгода после памятной ночи в Крыму. Алексей уже потерял всякую надежду, и стал убеждать себя, что это и к лучшему. Уж больно противоречивые чувства остались у него от этого случайного знакомства. Но когда Наташа сказала, что у неё уже куплен билет на ближайший поезд и что через два дня она будет в Москве, Алексей искренне обрадовался.
Он встретил её утром на Киевском вокзале с букетом цветов и радостной улыбкой. Наташа была в серо-голубом брючном костюме, удачно подчёркивавшем достоинства её стройной фигуры, и одновременно показывавшем деловой статус своей хозяйки. На плечи был накинут тёмно-синий не застёгнутый плащ. Начало апреля в Москве выдалось достаточно тёплым, хотя по ночам еще случались заморозки. После дежурных поцелуев и расспросов о «делах» и «погоде», Наташа вдруг сообщила, что сейчас она торопится на деловую встречу, а вот вечером они могли бы посидеть где-нибудь в кафе или ресторане. Алексей был расстроен таким обстоятельством, но вынужден был согласиться.
Вечером они встретились, как и договаривались, в метро на станции Театральная. Наташа сразу же предложила подняться наверх, и пойти в кафе «Огни Москвы», которое располагалось на седьмом этаже гостиницы «Москва». По её словам, она там уже бывала и ей там всё нравится. Алексей, не избалованный посещением кафе и ресторанов по достоинству оценил Наташин выбор. Внутренний интерьер кафе был обустроен так, что огромный зал перегородками делился на небольшие секции, обрамлённые мягкой тканью, что создавало атмосферу уюта. Просторная середина зала, освещенная старинными с бронзовыми вензелями люстрами оставалась свободной для танцующих. Огромные, непомерно высокие окна были занавешены берущей начало под самым потолком узорчатой тюлью, и от этого казалось, что и сами окна начинаются откуда-то с неба. С левой стороны в окна заглядывали рубиновые кремлёвские звёзды, справа – огни гостиницы «Метрополь». С балконов кафе открывался красочный вид на самый центр столицы.
Наташа, как и тогда в Крыму, взяла на себя инициативу сервировки стола. Подошедшему к их столику стройному и учтивому официанту она заказала почти всё то, что заказывала в вечер первого их знакомства: котлеты по-киевски, салат, вино «Изабеллу», фруктовую воду, мороженное на десерт… Возможно, она хотела воссоздать идиллию того чудесного вечера в Крыму. Но это не совсем удалось. Сама Наташа была чем-то озабочена. Пытаясь вести непринуждённую беседу, она невольно переходила на свои коммерческие проблемы. Говорила о том, что в Москве имеются неограниченные возможности, но у неё нет здесь надёжного компаньона. А имеющиеся партнёры её попросту обворовывают. Выход из создавшегося положения Наташа видела либо в том, чтобы здесь найти себе надёжного партнёра, что мало вероятно, либо в том, чтобы перебраться в Москву самой…
Расстались они так же неожиданно, как и встретились. Выйдя из кафе, Наташа заявила, что ей сейчас необходимо ехать к каким-то знакомым, чтобы что-то им передать, а что-то у них забрать. Заодно надо посидеть, поговорить, попить чайку, так как давно не виделись. А от знакомых - сразу на вокзал, на утренний поезд. От предложения Алексея проводить её, она категорически отказалась – и ему накладно и ей неудобно. Чтобы как-то утешить расстроившегося Алексея, Наташа пообещала, что в следующий раз она приедет в Москву на несколько дней, и они смогут вдоволь насладиться друг другом…
Следующий раз состоялся только через месяц. Наташа позвонила Алексею вечером в пятницу, и рассказала, что она уже два дня находится в Москве, и что за это время она уладила все свои дела и решила все проблемы. Кроме того, ей удалось заключить достаточно выгодный контракт, поэтому у неё сегодня, можно сказать, праздник. И если Алексей желает разделить с ней этот праздник, то она его ждёт через полтора часа у метро «Текстильщики», недалеко от которого она временно сняла однокомнатную квартиру. Наташа также намекнула Алексею, чтобы он предупредил своих домашних, о том, что может задержаться на ночь или дольше.
Неожиданность звонка, обилие информации и решительное предложение Наташи выбили Алексея из привычной колеи. Он разволновался и стал спешно собираться, то и дело, поглядывая на часы. На вопрос всполошившейся мамы «Куда это на ночь, глядя?...», он, путаясь, стал излагать тут же придуманную версию о том, что в Москве объявился его сослуживец, и что он ждёт Алексея на квартире у своего родственника. Уже стоя в дверях, он сказал маме, что, возможно заночует у друга…
Встретив Алексея, Наташа предложила сразу же пойти к ней на съемную квартиру.
- Может надо чего-нибудь купить?…, - неуверенно спросил Алексей.
- Ничегошеньки не надо. Всё необходимое я уже закупила и даже накрыла на стол. Так что, мой господин, к Вашему прибытию всё готово. И все рабыни, безусловно, к Вашим услугам…, - театрально с кокетством «докладывала» Наташа.
Войдя в комнату, Алексей отметил, что накрыт не только стол, но и рядом стоящий диван-кровать разложен и застелен свежим постельным бельём…
От Наташи Алексей уехал только в понедельник утром. Два дня и три ночи, проведённые вместе, с лихвой компенсировали все его, казалось бы, напрасные ожидания, и вожделенные желания. Всё это время они выпивали, закусывали, говорили друг другу нежные слова, снова и снова бросались в объятия друг друга. На этот раз Алексей быстро справился со своей застенчивостью и нередко брал инициативу на себя. Ему порой казалось, что они соперничают

Lister

Lister 4 марта 2011 14:47

Глава 29. Новая родня
Наташины родители проживали в расположившемся на берегу небольшой речушки украинском селе. Стояла ранняя осень, и село утопало в зелени садов, отягощенных созревающим урожаем. Дом Наташиных родителей даже на фоне добротных и просторных домов односельчан (в основном кирпичных и каменных) выделялся своими размерами, основательностью и отделкой. Это было солидное двухэтажное здание, обложенное снаружи светло-коричневым облицовочным кирпичом. Большие окна в резных раскрашенных наличниках. Ломаную крышу со слуховыми окнами, покрытую оцинкованным железом, венчал ярко красный с желтыми радужными полосками на хвосте петух-флюгер.
Внутренняя отделка и содержание комнат как бы демонстрировали достаток и благополучие своих хозяев. В дверных проемах красовались дубовые резные двери с цветными стёклами и позолоченной фурнитурой. На стенах фотообои, ковры и гобелены. Полы в ковровых дорожках и коврах. Дорогие люстры, дорогая импортная мебель. Книжные полки, заполненные книгами исключительно в дорогих красочных переплётах. Музыкальные центры, теле и радио аппаратура и прочие предметы быта или атрибуты роскоши. Но все эти вещи, как показалось Алексею, служили не столько для удовлетворения повседневных бытовых потребностей обитателей дома, сколько для демонстрации достатка.
Воображение Алексея поразило и подвальное строение дома. Оно вмещало в себя просторный гараж на две машины, бойлерную для отопления дома, щитовую с трансформаторами, выключателями, предохранителями и прочим электрооборудованием, несколько помещений для хранения овощей, фруктов и других продуктов и даже холодильную комнату-камеру.
Просторный двор был застроен различными хозяйственными постройками. Семья держала двух дойных коров, несколько бычков на откорме, а так же с десяток или более свиней, много птицы и другой живности. Кроме этого, на огромном по своим размерам (особенно в длину) огороде, который начинался за хозяйственными постройками и небольшим, но уютным садом, тянулся на две-три сотни метров, упираясь в берег речушки, стояло десятка полтора улей с пчёлами.
Почти вся произведенная в этом крепком хозяйстве продукция вывозилась для реализации в г. Харьков, до которого было около сорока километров.
Глава семейства – Митрофан Елисеевич Пономаренко (Наташин отец) – держал всех домочадцев в патриархальной строгости. Это был коренастый жилистый мужик чуть выше среднего роста с лихо закрученными рыжеватыми усами. Пронзительный взгляд серых глаз и крючковатый нос придавали лицу орлиное, хищническое выражение. Неисправимый трудоголик по своей натуре и образу жизни, он и от других требовал полной отдачи в работе. Не только взрослые, но и дети с раннего возраста привлекались к труду, имели свои обязанности и свой участок работы в большом и хлопотном хозяйстве.
Под стать хозяину, расторопной и работящей была и его жена – Мария Осиповна. Она вставала раньше всех в доме, чтобы подоить коров, потом хлопотала на кухне, в огороде, свинарнике… и так до позднего вечера. На кухне у нее всегда была готова вкусная и сытная еда. Алексея умиляло её приглашение покушать: "«сидайтэ к столу, зараз вас нагодую» (накормлю), говорила Мария Осиповна приятным певучим голосом. Она беспрекословно подчинялась мужу и приучила к этому своих детей и внуков, всячески подчеркивая значимость Митрофана Елисеевича как главы семейства.
Вторым по значимости человеком в семье, как удалось выяснить Алексею, был старший сын Митрофана Елисеевича и Марии Осиповны Остап – крупный розовощекий детина лет тридцати пяти. Он был женат и имел троих детей: мальчика лет десяти, и двух девочек - четырёх и шести лет. Всем своим видом и поведением Остап давал понять окружающим, что именно он (наряду с отцом) является в доме главным и что вопрос о преемственности или наследовании хозяйства уже решен полностью и окончательно в его пользу.
Средним ребёнком в семье был Пётр (Пэтро) высокий суховатый парень лет двадцати семи. Пётр неоднократно пытался открыть своё дело в Харькове, но всякий раз его подстерегала неудача. В Харькове же года три назад он нашел себе невесту и вопреки воле родителей, женился на ней. Но невестка пришлась не ко двору. По этой причине Митрофан Елисеевич лишил сына всяческой материальной поддержки. Прожив вместе около года, после очередной коммерческой неудачи, в результате которой Пётр стал крупным должником, молодые развелись и «блудный сын» вернулся в дом своих родителей. Положение Петра в семье было незавидным. Отец и старший брат упрекали его в расточительности и неумении делать деньги, считали его обузой для семьи. Поэтому он работал в хозяйстве не покладая рук, стараясь вернуть себе утраченное доверие.
Отношение к Наташе в семье было неоднозначным. Мать её любила и жалела как последнего из рождённых ею детей и единственную девочку в семье. В тайне от отца и других членов семьи она помогала дочке материально, когда у той возникали финансовые трудности (об этом Алексею рассказывала сама Наташа).
Отец считал, что дочка для родителей «отломленный ломоть» и рано или поздно должна покинуть отчий дом и уйти в другую семью. У него уже загодя были припасены два-три варианта выдачи дочки замуж за состоятельных местных женихов. Но Наташа (по её словам) не хотела прозябать в глуши с утра до ночи «копаясь в навозе», поэтому она с ходу отвергала все подобные предложения, чем вызвала недовольство отца. И вообще, она была слишком самостоятельной и независимой по своему характеру. А характер у неё был, очевидно, отцовский, да и внешне она чем-то походила на него, поэтому ей было неуютно и тесно в родительском доме. Поступив в институт, Наташа во многом избавилась от тяготившей её отцовской опеки, и решила, что уже никогда не вернётся к прежней жизни. А чтобы быть полностью независимой от отца, она уже в студенческие годы сама зарабатывала себе на жизнь. В селе она появлялась лишь для того, чтобы навестить родителей и других родственников и немного отдохнуть. При этом все попытки отца диктовать, как ей себя вести и что делать, она решительно отвергала. А если дело доходило до ссоры, то, не раздумывая, собирала свои вещички и покидала родительский дом. В конце концов, Митрофан Елисеевич вынужден был смириться со своеволием дочки, хотя в нём порой и бурлило чувство уязвлённого самолюбия. В такие минуты он называл дочку «вертихвосткой» и «непутёвой девкой» упрекая её ещё и в том, что она, по его мнению, долго не выходит замуж и не обзаводится собственной семьёй, хотя от женихов нет отбоя.
Приезжая в родительский дом погостить Наташа, как правило, привозила с собой много разных гостинцев и одаривала ими всех домашних. В такие минуты Митрофан Елисеевич даже гордился дочкой и ставил её в пример другим (особенно Петру). Хвалил за предприимчивость и умение зарабатывать деньги, не заглядывая в чужой карман (чужим для Наташи он видимо считал прежде всего свой карман). При этом его не очень интересовало то, как каким видом деятельности были заработаны деньги.
Остап относился к Наташе настороженно, видя в ней серьёзного и решительного соперника в борьбе за отцовское наследство.
В своё время, поддерживая отца в его стремлении выдать Наташу замуж за одного из состоятельных местных женихов, он попортил ей немало крови. Но когда узнал, что Наташа собирается насовсем перебраться в Москву, и, что у неё нет никаких претензий на семейное добро, он успокоился и стал всячески поощрять её выбор и в плане замужества и в желании стать москвичкой.
Отношения Петра и Наташи менялось в зависимости от обстоятельств. В период конфронтации с отцом и старшим братом он был солидарен с Наташей, так как она объективно, помимо своей воли, становилась как бы его союзником. В то же время он завидовал её самостоятельности и умению постоять за себя, считал, что ей слишком многое позволяется, в то время как его отец держит на коротком поводке.
Приступы зависти и даже ненависти у Петра по отношению к Наташе (по её собственным словам) обычно случались, когда Наташа приезжала в родительский дом с деньгами и всячески это демонстрировала. Тем самым, показывая свою независимость от семейного бюджета. На фоне её финансовых успехов, коммерческие неудачи Петра были ещё более очевидными, и это его очень раздражало.
В личном общении Пётр заискивал перед сестрёнкой, старался всячески ей угодить, в надежде на то, что Наташа поможет и ему найти доходное местечко…
Алексей заметил, что отношение к «москалям» на Украине было, в основном, негативным. Украинцы обвиняли Москву в том, что она не хочет делиться с ними газом и нефтью, что она мешает Украине воссоединиться с Западом (стать современной Западной державой). Москве также приписывалась агрессивная внешняя политика (имперские амбиции), а в качестве примера приводились события в Чечне. И таких обвинений было не счесть. Парадоксальным и комичным выглядело постоянное напоминание украинцев о своей самостийности (независимости), о своих древних корнях. Даже приводились какие-то ранее неизвестные исторические факты, свидетельствовавшие о том, что украинская цивилизация по своему возрасту гораздо старше Древней Греции, а может быть и Древнего Египта. При этом всячески подчёркивалось восточное, варварское происхождение России. Но когда речь заходила о нефти и газе, у украинцев вдруг просыпались братские чувства, и они говорили, что украинцы и россияне – фактически один народ, и что необходимо помогать друг другу. Даже в разговоре Митрофана Елисеевича явно угадывался двойной подход к москалям. Срочную службу в армии Митрофан Елисеевич проходил где-то на Урале. Поэтому вполне сносно говорил по-русски. И он это демонстрировал, когда обращался к Алексею с какой-либо просьбой. Но когда Митрофан Елисеевич старался подчеркнуть свою «незалежность», то переходил на украинский. В такие минуты ему доставляло удовольствие то, что некоторые слова из его речи Алексею были непонятны.
Таким поведением Украина напоминала Алексею не состоявшегося подростка, который для своего самоутверждения в глазах окружающих, всячески охаивает старшего брата. Но в трудную минуту обращается к нему за помощью, и взывает к родственным чувствам. Алексей не понимал, почему одна суверенная страна должна себе в убыток делиться с другой суверенной страной своими ресурсами. Притом, что бензин на Украине, по приблизительным его подсчётам, стоит не дороже, чем в Москве.
Еще Алексей чувствовал, что все эти упрёки и претензии к Москве в большей мере были связаны не с реальным ущемлением суверенных или каких-то иных прав со стороны Москвы, а с комплексом собственной неполноценности, с желанием оправдать свою несостоятельность как суверенного государства. А у отдельных граждан – с осознанием неравенства возможностей.
Такое отношение к Москве и москвичам демонстрировали и многие россияне, проживающие на периферии. Очевидно, такие отношения всегда возникают между Центром и Окраиной. В советское время Москвой гордились, Москвы боялись, москвичам завидовали, нередко Москву обвиняли во всех реальных и мнимых бедах. Но при всём при том, почти каждый из хулителей с радостью согласился бы стать ненавистным москалём.
Родители и ближайшие Наташины родственники встретили Алексея вполне доброжелательно, и для этого были свои достаточно веские причины. Во-первых, родители были довольны тем, что дочка, наконец-то выходит замуж. «А то ведь совсем засиделась в девках. От людей даже как-то неудобно». Во-вторых, через замужество она становится настоящей москвичкой, а это вам не на заработки ездить по поддельным документам в ту же Москву или ещё куда в Россию. «Обустроится, обживётся, глядишь и родичам поможет устроиться». (Особенно на это надеялся Пётр). И, наконец, в-третьих, жених вроде бы не плохой парень: из себя статный, видный и в рассуждениях не простак. Со слов Натальи – неплохо зарабатывает, жильём обеспечен, к тому же учится в каком-то институте на вечернем отделении. Ну, чем не жених?
Находясь в гостях у Наташиных родителей, Алексей не вдруг, не сразу, но заметил, что в общении с ним, да и между собой, Наташины родственники почти всегда сводили разговор к денежным и имущественным проблемам. Их, прежде всего, интересовало, сколько зарабатывает Алексей и его родители? Какая у них квартира? Есть ли дача и так далее. И в оценке того или иного родственника или знакомого главным критерием были не личные, человеческие качества, а имущественный ценз – сколько кто зарабатывает и чего имеет. Так желая показать свою дочку с лучшей стороны, Митрофан Елисеевич, не без гордости, говорил Алексею:
- С Наталкой ты нэ пропадэшь. Вона завжди може заробыть гроши.
Даже говоря о своём десятилетнем внуке Николае, Митрофан Елисеевич отмечал не его способности и увлечения, а то, как внук помогает по хозяйству и каков его вклад в общее дело.
- Ты не дывыся що вын такый малый. За его кролив в тому роци мабуть пятьсот долларив выторгували.
Алексей догадался, что речь идёт о кроликах, за которыми ухаживает десятилетний Николай. А когда в присутствии Митрофана Елисеевича разговор зашел о Наташиной однокласснице Галине – начинающей, но уже подающей надежды художнице (накануне Алексей и Наташа заходили к ней в гости и видели кое-что из её творчества), то Митрофан Елисеевич с плохо скрываемым раздражением и оттенком злорадства изрёк:
- Малюе якусь чертовщину, а даже для сэбэ грошый заробыть нэ може – всэ с батькив тягнэ (тянет с родителей).

Нельзя сказать, чтобы денежные проблемы не волновали Алексея и его родителей. В последние годы «благодаря» бездарной политике властей и всеобщей криминализации России, для большинства её жителей проблема элементарного биологического выживания стала, пожалуй, главной. Именно по этой причине, после долгих раздумий и душевных терзаний, его отец был вынужден оставить любимую работу в институте, отказаться от защиты докторской диссертации и перейти работать в коммерческую фирму. По этой же причине Алексей сейчас работает не в той области, о которой мечтал. Но в его семье деньги были лишь средством в достижении определённых целей. Здесь же, в семье Митрофана Елисеевича, деньги были самоцелью.

Глава 30. Дела семейные
Сразу после свадьбы молодые поселились в однокомнатной квартире, в которой раньше жила бабушка Алексея. А та, в свою очередь, переселилась к дочке и зятю, то есть к родителям Алексея. В квартире предварительно был сделан косметический ремонт. Но его качество и дизайн Наташе не понравились, и она через какое-то время всё переделала и обустроила квартиру на свой вкус и лад.
Деньги в семье водились. Во-первых, Алексей через своего отца устроился в информационный центр российской–голландской торговой фирмы и получал неплохую зарплату. Во-вторых, у Наташи были кое-какие сбережения, и она открыла свою фирму, которая специализировалась на поставках товаров из Украины в различные торговые точки Москвы. В последствии, когда Наташа, в связи с рождением ребёнка, временно отошла от дел, фирмой руководил её брат Пётр, который к тому времени, стараниями Наташи также перебрался в Москву.
Алексей имел все основания гордиться рачительностью и предприимчивостью своей жены, если бы не одно обстоятельство. С некоторых пор он стал замечать, что для Наташи большое, если не основное, значение в жизни имеют деньги, вернее их количество. Для нее не существовало плохой или хорошей, интересной или не интересной, творческой или рутинной работы. Главным критерием оценки того или иного вида деятельности она считала количество получаемых за эту работу денег. Как-то она сказала Алексею: «Я готова хоть дерьмо вёдрами таскать, лишь бы за это хорошо платили». Это было в ту пору, когда Наташа только перебралась в Москву на постоянное местожительство и пыталась найти себе работу, или открыть свою фирму, отвергнув при этом несколько интересных (по мнению Алексея) предложений, потому что, на её взгляд, они не имели перспективы. По этой же причине, как выяснил Алексей, она бросила занятия в Харьковском институте физической культуры, отучившись там полтора года и уже имея звание кандидата в мастера спорта по лыжным гонкам и биатлону.
Ещё Алексей заметил, что у Наташи нет настоящих близких подруг и друзей. Она довольно быстро и легко сходилась с нужными, полезными ей людьми, но так же быстро и легко рвала с ними всякие отношения, когда они переставали отвечать её меркантильным интересам. По этим же признакам она приглашала гостей к себе и ходила в гости к другим. Очевидно, эта черта характера была заложена в Наташу с самого рождения семейным воспитанием и всем образом жизни родителей и её близких родственников.
В целом семейная жизнь оказалась гораздо сложней и прозаичней, чем думал Алексей. До свадьбы Алексей и Наташа фактически не имели опыта повседневного взаимного общения, и не могли в достаточной мере узнать друг друга. Те короткие, эмоционально насыщенные встречи случались нечасто. На них они создавали атмосферу праздника и всецело отдавались друг другу, утоляя накопившуюся за время разлуки страсть. Но праздник не может продолжаться до бесконечности, а его искусственное продление извращает саму идею праздника.
Различия во взглядах, представлениях, интересах и ценностях становились всё более очевидными с каждым прожитым совместно месяцем и днем. Порой Алексею казалось, что они с Наташей живут в параллельных мирах, иногда пересекаясь только в постели. В одной из книг про любовь, секс и семейную жизнь Алексей вычитал, что для настоящей любви необходимы три составляющие: единение душ, которое порождает дружбу; единение тел, которое порождает желание; и единение ума, которое порождает уважение. Переложив свои с Наташей отношения на найденную формулу любви, Алексей пришел к неутешительному выводу: из трех необходимых фактора любви, в их взаимоотношениях имеется только один – единение тел. Но и этот фактор, не имея поддержки со стороны других факторов, потихоньку угасал. В минуты горьких раздумий Алексей всё чаше мысленно возвращался в мир по детски наивных, но чистых и светлых его отношений со Светой. Очевидно, его душа, маясь в одиночестве, грустила по утраченному…
Натянутые семейные отношения не остались незамеченными Верой Васильевной. Она долго беседовала с сыном о проблемах и перспективах его с Наташей отношений, и пришла к однозначному выводу:
- Я считаю, что вам необходимо завести ребёнка. Семья без ребёнка – не семья. Ты с Наташей живёшь уже больше года, а детей нет. Вот мы с твоим отцом первую годовщину свадьбы встречали уже втроем. Как раз в этот день меня с тобой выписали из роддома. И твоё появление на свет в дальнейшем во многом способствовало сохранению семейного очага.
- Да я и сам об этом думал…Но Наташа считает, что в данный момент ребёнок будет мешать нам обустраивать свою жизнь. Она планирует сначала купить новую квартиру, обновить машину… Ну… в общем у неё другие планы.
- Алёша, - в голосе матери зазвучал металл. – Не хотелось тебе об этом говорить, но я считаю, что мужчина при желании может настоять на своём. Наташа слишком самостоятельная и деловая женщина. Сама она никогда не остановится, пока не заработает всех денег на свете и не скупит все квартиры. Главное предназначение женщины в семье – рождение и воспитание детей. Иначе, просто не надо выходить замуж. Ты должен, Алёшенька, настоять на ребёнке, – металл в голосе матери сменился на доверительную нежность. - Иначе я не вижу перспективы ваших семейных отношений…
Алексей последовал совету своей матери. На следующее утро, собираясь на работу, он в который уже раз завёл разговор о ребёнке. Наташа, как обычно стала приводить свои доводы о том, что с ребёнком необходимо повременить до лучших времён. На вопрос, когда наступят эти самые лучшие времена, она ответила неопределённо:
- Ну, почём я знаю, когда мы с тобой сможем нормально устроить свою жизнь. Может, года через два…
- Наташа, я почти всегда и во всём уступал тебе, хотя иной раз ты и была не права. Но этот вопрос для меня имеет принципиальное значение. Поэтому я говорю тебе совершенно откровенно и определённо: или ты будешь рожать, или для меня родит другая. – С этими словами Алексей, уже собравшийся выходить, ушел, с чувством закрыв за собой дверь.
Два дня они почти не говорили друг с другом. На третий день, прейдя вечером с работы, Алексей заметил, что с Наташей произошли положительные перемены. Она встретила его приветливой улыбкой и поцелуем, что в последнее время случалось нечасто. Уже за ужином, уловив момент, она вдруг сказала:
- Ты, знаешь, Алёшенька. Я много думала о нас, и о твоём желании иметь ребёнка. Ну… в общем – буду рожать.
Алексей, слабо веривший в положительный исход семейного конфликта, от неожиданности растерялся. Но, прейдя в себя, он бросился обнимать и целовать свою жену…
Глава 31. Снайпер Белка
Телефонный звонок отвлек Алексея от задушевного разговора. Звонила мама. Она была радостной и возбужденной. Поздравив Алексея с рождением сына, она упрекнула его в том, что он ей не позвонил и не заехал сам. Алексей рассказал маме, как он съездил в роддом и навестил Наташу, как они обменялись записками. Потом он извинился за то, что не позвонил. А также объяснил, что заехать сегодня, наверное, не удастся, так как он случайно встретил своего однополчанина и сейчас они вместе отмечают рождение сына. В конце разговора мама напомнила Алексею о том, что надо бы послать телеграмму Наташиным родителям.
Закончив разговор с мамой, Алексей, чтобы вновь не забыть про телеграмму, решил тот час же найти адрес Наташиных родителей.
- Ты, Коля, немного посиди. Я должен найти кое-какие бумаги. А то на радостях мне совсем память отшибло.
- За меня не беспокойся, зёма, я, можно сказать, сижу и блаженствую.
Алексей открыл платяной шкаф, в правом углу которого обычно лежал небольшой, серого цвета с позолоченным замком чемоданчик. В этом чемоданчике, как он полагал, Наташа хранила полученные ею письма с конвертами, на которых, возможно, был и нужный ему адрес. Алексею было как-то неловко открывать чемоданчик с чужими письмами, но Наташа сама просила его это сделать. Присев на диван, Алексей осторожно, как опасную находку открыл чемоданчик. В нем он обнаружил целый ворох различных бумаг: договоров, справок, копий документов и прочее. С внутренней стороны на верхней крышке чемоданчика имелся матерчатый карманчик, верхняя кромка которого стягивалась резинкой. Алексей подумал, что в этом самом карманчике и лежит конверт или другая какая-нибудь бумага с нужным ему адресом. И действительно, из карманчика он извлек несколько старых конвертов с адресами и несколько фотографий.
Наташа никогда не показывала Алексею эти фотографии, и сейчас, одолеваемый любопытством, он стал их разглядывать. Фотографии, видимо, были сделаны в то время, когда Наташа училась в институте и занималась спортом. На одном из снимков она стояла на лыжах в ярком красно-зелёном спортивном костюме, и Алексей невольно залюбовался её стройной фигурой. На другом снимке Наташа была в кругу таких же, как и она спортсменов и Алексей не сразу отыскал её среди других. И вдруг Алексей воскликнул от неожиданности. В его руках оказалась та самая фотография, которая долгое время не давала ему покоя. На фотографии в камуфляжной форме стояли две девушки, два снайпера, два его личных врага – Белка и Стрелка. Но если на той фотографии (вернее копии), которую через Николая переслал ему Гуськов, лица девушек были размыты и плохо просматривались, то эта фотография, видимо, была оригиналом. Алексей без труда узнал в снайпере-Белке свою жену Наташу.
Николай, услышав, как вскрикнул Алексей, с иронией в голосе спросил:
- Ты что там, на мину наткнулся, что ли? Смотри, не подорвись.
- Уже подорвался, - не своим голосом, даже не произнес, а выдохнул Алексей. - Где-то на уровне подсознания он понял, что действительно произошел взрыв. Взрыв, подготовленный прошлой чеченской войной. Взрыв, направленный в будущее. Взрыв, трагические последствия которого еще только предстояло осознать и пережить. Но уже сейчас было ясно, что взорвалась вся его семейная жизнь и не только она.
- Что ты там такое нашел? - встревожился Николай.
Немного прейдя в себя, Алексей думал, как ему поступить: рассказывать или не рассказывать Николаю о постигшей его трагедии? Но, решив, что одному ему сейчас просто не справится со своими мыслями и чувствами, он решительно подошел к столу и положил перед Николаем фотокарточку.
- Вот, на, полюбуйся.
- О, да это та самая фотка, которую я тебе в госпиталь привозил. Только эта вроде по ярче будет и цветная. На ней девчата значительно лучше смотрятся. Только я не пойму, зёма, что тебя так взволновало. На тебе просто лица нет.
- А то, что эти симпатичные девчата – чеченские снайперы, на совести которых жизни многих наших солдат. А на совести вот этой, - Алексей ткнул пальцем в Белку, - ещё и жизнь моего Серёги.
- А ты раньше, что, об этом не знал? Я ж тебе эту или подобную фотокарточку привозил сто лет назад.
- Знать то знал, но я не думал тогда, что впоследствии женюсь на убийце моего друга, - явно горячился Алексей.
- Как на убийце…
- А так. Снайпер Белка и моя жена – один и тот же человек…, - на слове «человек» Алексей как бы запнулся, а потом договорил уже как-то отрешенно, - А может и не человек…
Он сел в кресло, облокотившись о стол и обхватив голову руками. Новая, еще более мощная волна эмоций захлестнула разум, и он был уже не в состоянии анализировать беспорядочный поток противоречивых мыслей и чувств.
…Сидя за столом, Алексей пытался найти хоть какое-то опровержение тем неумолимым фактам, которые доказывали, что его жена Наташа, и снайпер Белка – одно и то же лицо. Он поднялся. Невидящим ничего вокруг взглядом скользнул по притихшему Николаю и пошел к книжному шкафу. Открыв дверку нижнего ящика, он долго рылся в бумагах, пока не нашел ненавистную ему фотографию с нечётким изображением двух девушек-снайперов. Вернувшись к столу, он устало опустился в кресло. Положив рядом обе фотографии, Алексей долго их рассматривал, сравнивая, сопоставляя какие-то детали, фактически не имевшие отношения к существу вопроса.
Чуть отодвинув от края стола фотографии, Алексей откинулся на спинку кресла, пытаясь понять, как он мог прожить с убийцей своего друга столько дней и лет и не заметить ничего подозрительного. И вдруг он вспомнил, как однажды, во время их с Наташей поездки на Украину, Пётр жаловался ему на сестру. Тогда Алексей не придал особого значения этому рассказу, а теперь всё становилось на свои места…
Пётр, видимо пытаясь разжалобить Алексея своей нелёгкой долей и заручиться его покровительством, рассказал Алексею следующее: Однажды, а это было в начале осени 1995 года, Наташа вернулась домой уставшая, с южным загаром на открытых участках тела с обветренным осунувшимся лицом, с выгоревшими, давно не видавшими парикмахерских ножниц, волосами. На все вопросы родных «где была» и «что делала» она уклончиво отвечала, что устроилась в солидную коммерческую фирму и занималась поставкой различных товаров в одну из восточных стран. Что за товар и в какую страну он поставлялся – коммерческая тайна. Но при этом Наташа давала понять своим собеседникам, что за свой нелёгкий труд она получила приличные деньги, причём в долларах.
Петру не терпелось узнать, в какой фирме работает сестрёнка и не найдётся ли там подходящее местечко и для него. Но первые дни после приезда Наташа почти не выходила из своей комнаты и не желала ни о чём говорить. Она просто отсыпалась и отъедалась после своей, видимо нелегко давшейся ей командировки. И ещё чувствовалось, что она была явно не в себе: порой раздражалась по пустякам и могла закатить истерику; порой шутила и смеялась почти беспричинно, но её шутки были плоские и язвительные, а смех с привкусом горечи; порой ею овладевала апатия и она становилась безразличной ко всему её окружающему. В такие периоды она действовала как бы автоматически: что-то делала, с кем-то говорила, но мысли её были где-то далеко от окружающей реальности.
Очевидно в один из таких периодов отрешенности, когда Наташа сидела на скамейке в саду под развесистой, усыпанной краснобокими плодами яблоней, листья которой уже слегка опалила осенняя желтизна, к ней подошел Пётр. Он в очередной раз обратился со своей просьбой об его устройстве на работу. Пётр видимо нарушил желанное для Наташи уединение и прервал её размышления или воспоминания. Так или иначе, но Наташа была недовольна непрошеным появлением Петра. Выслушав его просьбу, она сказала, с плохо скрываемым раздражением:
- А ты знаешь, какую работу приходится выполнять, чтобы хорошо заработать?
- Да я согласен на любую работу, - с готовностью ответил Пётр. Он, видимо, подумал, что разговор вступает в практическую плоскость и глаза его засветились надеждой.
- А если тебе придётся стрелять в людей, ты согласишься?
- Стать киллером что ли?
- Ну, зачем киллером? Киллер, конечно же, высокооплачиваемая профессия, но это уголовщина, да и они, насколько мне известно, долго не живут. На каждого киллера говорят, имеется свой антикиллер. Но есть место, где люди стреляют друг в друга вроде бы как на законных основаниях, да ещё и за деньги. Ты же в армии служил?
- Ну…и что с того? – недоумевающе подтвердил Пётр. На его взгляд, этот полувопрос, полуутверждение про армию был совершенно лишним. Он и сейчас хорошо помнил, как Наташа вместе с родителями и другими родственниками и друзьями провожала его ещё в Советскую Армию, а потом писала нежные, полные детской наивности письма, называя его защитником отечества и всё такое.
- Какая у тебя военная специальность?
- А бог его знает. Я служил в миномётном взводе. В последние полгода был наводчиком.
- Ну, вот видишь, ты наводчик миномёта. С такой специальностью сейчас можно неплохо заработать.
- Я что-то не пойму – о чем ты?
- Про Чечню слышал? Сейчас, говорят, там с обеих сторон вертятся огромные деньги. Кто пошустрей, тот их и гребёт. У нас в институте, ну который я бросила, и в других организациях по всему Харькову почти открыто идёт вербовка наёмников. Можешь и ты попробовать. Там миномётчики – наводчики на вес золота, - Наташа испытывающе смотрела на Петра.
- Да ты чо?! Совсем того, что ли? Это ж надо будет пулять по своим же ребятам. Возможно, даже с которыми я служил в одном взводе или полку. Да и опасное это дело. Ведь могут убить, а ещё хуже – искалечить, - Пётр явно разволновался. Он ещё до конца не понял – шутит Наташа или на полном серьёзе предлагает ему стать наёмником, а, по сути, убийцей.
Она не шутила, но в её словах была и ирония и какая-то издёвка, типа того: «ну, что, а тебе слабо?»
- Ладно, успокойся. Конечно же, я пошутила. Вернее хотела узнать твоё мнение по поводу этих самых наёмников. Понимаешь у меня один знакомый из студентов – туда завербовался. Большинство знавших про это – осудили его поступок. А ему всё пофигу. Уже две ходки сделал туда и обратно. Говорят, не плохо заработал. Но это я так, к слову. А что касается нормальной работы, ну на этой самой… ну как его…в общем фирме, где я работаю, то тут, видишь ли… - как тебе объяснить по проще… - я сама там как бы сезонный работник – могут ещё пригласить, а могут и прокатить. Но если у меня появится такая возможность, то я обязательно постараюсь тебя пристроить на приличное местечко.
Пётр покинул Наташу в расстроенном состоянии. Мало того, что в очередной раз рухнула его надежда найти через неё хорошую, денежную работу, так сестрёнка ещё устроила ему какую то проверку «на вшивость». «Чего она хотела выяснить этими дурацкими закидонами про наёмников и Чечню?» – недоумевал Пётр. «Может она работает в какой-то спецслужбе, или сама занимается вербовкой?…черт его знает. От неё можно ожидать чего угодно».
- А ты случайно не знаешь, что у неё за работа и почему она не хочет меня взять к себе? – спросил Пётр Алексея, заканчивая свой рассказ.
- Нет, я не в курсе, где она работала тогда. Искренне ответил Алексей…
…Сейчас то он точно знал, какую работу предлагала Наташа Петру, и из какой командировки она вернулась осенью 1995 года…

Lister

Lister 4 марта 2011 14:49

Глава 32. Что делать?
- Ха-ха-ха-а…А-ха-ха-ха-ха-а-а…, - вдруг громким, неестественным смехом засмеялся Алексей.
- Ты, что, того?..., - вздрогнул от неожиданности Николай.
- Точно! Ты угадал. Теперь я и того…, и этого… Представляешь!? Сколько лет я мечтал найти и уничтожить убийцу моего друга? Сколько переживал, страдал от того, что не знаю где она? А она оказывается вот где – рядом со мной. Так сказать, под моей защитой и опёкой. Остаётся только дождаться, когда её выпишут из роддома, и придушить эту тварь на глазах своего сына.
Алексей распалялся всё больше и больше. Он встал из-за стола и стал ходить по комнате, жестикулируя в такт произносимым словам.
– Ну, как тебе такой сценарий? Нравится!? Как ты думаешь, получится из меня российский Отелло? Ну, что молчишь, философ?... Это тебе не сказки рассказывать про то, как нам обустроить Россию. Здесь не философия или логика нужна… Этот вопрос намного сложней…, конкретней… Здесь душой, понимаешь, душой, или сердцем думать надо… Понимаешь!?... Ничего ты не понимаешь! И я ни черта не понимаю… Ну, так, что, что мне теперь делать!?... Что делать!?...
С Алексеем, видимо, случилась истерика. В его голосе слышалось отчаяние и крик о помощи. Во всём его облике была растерянность незаслуженно обиженного человека, который ищет и не находит выход из вдруг возникшей, трагической ситуации.
- Я знаю, что теперь надо делать! – неожиданно громко, почти с той же тональностью в голосе, как и у Алексея, прокричал Николай.
Явно не ожидая от спокойно сидящего сослуживца такой бурной реакции, Алексей умолк и остановился. Потом удивлённо посмотрел на Николая, как будто впервые увидел этого человека. Некоторое время он смотрел, видимо что-то вспоминая, потом тихо, с надеждой спросил:
- Так, что надо… делать?...
- Я предлагаю для начала выпить.
Лицо Алексея отобразило разочарование. Он обречённо подошел к столу и сел в кресло. Но потом вдруг оживился.
- А ты знаешь? Ведь это же действительно неплохая идея…
Алексей решительным движением взял стоявшую на столе бутылку с водкой, но, увидев, что она более чем на половину пустая, тут же поставил её назад.
- Эта не годится… Я сейчас…
Он быстро, почти бегом пошел на кухню и также быстро вернулся, открывая на ходу бутылку «Кубанской». Сев за стол, он пододвинул к себе высокий тонкостенный стакан, из которого пил фруктовую воду и наполнил его более чем на половину.
- Тебе как обычно, или также?..., - спросил Алексей гостя, жестом указывая на налитый себе стакан.
- Нет, мне как обычно…, - подвинул Николай стопку для водки.
- Ну, давай, как говорил один мой приятель, за удачу!
Алексей выпил до дна и не ощутил ни вкуса, ни запаха, и ни обычного жжения внутри. Поставив стакан, он упёрся в него немигающим взглядом.
- Ты бы закусил чего…, - неуверенно предложил Николай.
- А чего её закусывать. Закуска к водке – деньги на ветер. Давай-ка лучше выпьем еще…
- Может немного погодя?…
- Да хватит тебе меня беречь! Когда рубят голову, о волосах заботиться пустое…
Алексей опять налил Николаю стопку, а себе в большой стакан вылил всё содержимое бутылки, и, не чокаясь, выпил. На этот раз он ощутил, как водка заполняет желудок, и начинает медленно расползаться по телу тёплой горьковатой истомой. Алексей откинулся в кресле, закрыл глаза, и, видимо, забылся или задремал. Николай своим присутствием старался не тревожить покой сослуживца. Время в уютной однокомнатной квартире, находящейся в одном из спальных районов Москвы, застыло в тревожном ожидании…
Неизвестно сколько длившееся затишье было неожиданно, резко нарушено телефонным звонком. Телефон заливался механической трелью и не желал входить в сложившиеся обстоятельства. Николай попытался добраться до нарушителя спокойствия, чтобы как-то его угомонить. Но тут в ситуацию вмешался очнувшийся Алексей. Он быстро поднялся с кресла и остановил уже прыгавшего на одной ноге к телефону Николая…
- Не суетись. Я сам…, - Подняв трубку, Алексей заговорил будничным голосом: - Алло?... Да, слушаю… Так… Хорошо... Договорились. Ждём…
Положив трубку телефона, и вернувшись в кресло, Алексей доложил Николаю:
- Всё идёт по плану. Стас со своими ребятами изучил объект…ну, в смысле, твой притон. И установил за ним наблюдение. Так, что всё схвачено. К семи обещал подъехать за нами…
- Лёша, - вдруг сменил своё коронное «зёма» на обычное имя Николай, - мне так неудобно, что я в такое время влез к тебе со своими проблемами… Тебе сейчас не до меня…
- Это ты меня прости Коля, - оборвал его Алексей. - Закатил я тут истерику… И на тебя наорал… - Опять нахлынувшие чувства перехватили Алексею горло. Глаза повлажнели. Видимо он с трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться. Справившись с эмоциями, Алексей продолжал:
- То, что ты сегодня со мной – это здорово… Один бы я всего этого не пережил… У меня после всего этого… Ну… разоблачения, неоднократно возникало желание пустить себе пулю в левый висок…
- А почему именно в левый, - заинтересовался Николай. – Ведь с лева стрелять неудобно. Ты ж, я вижу, правша, - пытался шутить Николай, хотя ему и было не до шуток. Он всерьёз опасался за жизнь Алексея.
- А вот в этом-то и состоит, так сказать, изюминка всей моей проблемы. Проблемы жизни и смерти. Причём и моей, и Серёгиной. Я тебе не рассказал про многие детали того боя, в которых я и сам до конца не разобрался. А ведь в этих деталях, насколько я понимаю, и зарыта собака. Ты говоришь, почему в левый висок… А потому, что ему уже в том бою была предназначена пуля этой… этой… твари. Ты знаешь? Даже не знаю как её теперь и называть. Называть человеческим именем – значит оскорблять память тех, кого она загубила, ради своей похоти и наживы. Поэтому… язык не поворачивается… Называть погаными именами – вроде как оскорблять своего сына… Ты видишь, даже в этом вопросе возникла проблема, которую фактически невозможно решить... – Алексей выразительно посмотрел на Николая, как бы приглашая его подтвердить неразрешимость возникшей проблемы.
- Ну, так вот, - продолжал Алексей, - когда я упал раненый в том бою, эта… ну, в общем, снайпер, добила всех раненых вокруг меня. В живых, кроме меня, рядом никого не осталось. И мне она целила именно в левый висок. И ведь попала, но не насмерть. Как пуля могла срикошетить, до сих пор не пойму. Вот, гляди…, - Алексей указательным пальцем левой руки ткнул себе в висок.
Николай пригляделся и увидел раннее не замеченную им красную с синеватым оттенком пульсирующую полоску на левом виске Алексея.
- Ну и что из этого следует?... В чём тут фишка?
- А в том, что пуля попала Серёге точно в левый висок. Врач, делавший мне перевязку в санчасти, а до этого осматривавший труп Серёги, даже пошутил, что мы с Серёгой как близнецы, с одинаковыми ранениями в левом виске. Вот только меня, мол, бог помиловал. Но главное даже не в этом…, - Алексей задумчиво умолк.
- А в чём же? – не выдержат паузы Николай.
- А в том, что тогда погибнуть должен был я. Если бы меня добила эта…, то Серёга не стал бы для неё мишенью. Но я понять не могу, как она могла промахнуться в меня лежачего, а ему попала в то же место и насмерть? Но самое ужасное то, что потом она стала моей женой и родила мне сына, а я всячески этому способствовал, и даже назвал сына именем убитого ею моего друга. – Алексей разволновался и замолчал. Потом продолжил как-то отрешенно, - Убить сейчас её, о чём я мечтал все эти годы, значит убить мать моего сына. Парадокс? Да, парадокс. Оставить безнаказанной – значит простить ей смерть Серёги и многих других ребят… И опять - парадокс…
Алексей замолчал, и какое-то время сидел в раздумье. Потом, вдруг, встрепенулся и заговорил эмоционально, быстро, как будто боялся, что ему не дадут высказаться:
- Какая неведомая сила написала весь этот страшный сценарий бесконечной драмы и выбрала меня на роль главной жертвы!? Ведь всё это закручено пострашнее Голгофы. Там Иисус Христос хоть знал, что своей смертью сможет искупить человеческие грехи. А здесь, даже моя смерть ничего изменить не в силах… А убить её, значит лишить сына матери…
- Никого убивать не надо. Да и уголовщина это чистой воды. Это там, в бою, пристрелить такую считалось геройством. Я знаю, что и над пленными такими ребята устраивали самосуд. Всё с рук сходило. Уж больно много крови на их совести… А ты, если хочешь наказать свою…, ну эту… «снайпершу», так можно просто обратиться в милицию, а лучше в ФСБ. Улики имеются. Там с ней, я думаю, разберутся…
- Нет, Коля. Никуда я заявлять не буду. Если бы я раньше знал, кто она такая, то, наверняка нашел бы способ её наказать. А теперь не мне её судить. В том, что она родила мне сына и моя вина. А в остальном, пускай решают другие.
- Ну, а ты сам то, что намерен делать?
- А я завтра, или послезавтра уезжаю в Чечню.
- Как в Чечню!? – Николай от неожиданности даже подскочил в своем кресле.
- А вот так. Ты слышал, что сейчас там творится? Те же самые недобитые бандиты – Басаевы, Масхадовы – с которыми наши идиоты заключили в девяносто шестом мирный договор, попёрли на Дагестан. Там сейчас довольно жарко. Мне позавчера из военкомата звонили. Они сейчас спешно формируют специальный батальон из бывших… Ну из тех, кто прошел Афган, или Чечню. У меня тогда планы были совсем другие и я, конечно же, отказался. А выходит, что зря…
- Тебе что, одной войны мало? Ты, зёма, своё уже отвоевал. Отдал, как говорят, долг Родине. Хотя я и понимаю, что нельзя отождествлять Родину с кликой бездарных и коррумпированных политиков и чиновников, дорвавшихся до власти, которые по своему усмотрению развязывают войны и заключают мир с бандитами…
- Но сейчас то они сами попёрли на нас. Та прошлая победа, видать вскружила им головы. Если их вовремя не остановить, то они и до Москвы дойдут.
- До Москвы они, конечно же, не дойдут. Не та сила. А вот то, что эта война началась накануне смены власти в стране, так это неспроста.
- Какой смены власти? – удивился Алексей.
- Президентский срок Ельцина заканчивается. А популярность у него и у его команды нулевая, так как они всё, что только можно было, развалили и растащили. А власть, естественно, терять не хочется. Да и боязно. Ведь если прейдут порядочные люди к власти, то за всю эту вакханалию этим «прихватизаторам» придётся ответить. Вот они и пытаются войной отвлечь народ от реальных проблем. А такие, как ты, за это будут кровь проливать.
- Ну, ты и загнул. Выходит, что боевиками руководят из Москвы. Так, что ли?
- Непосредственно, конечно же, не руководят. А вот спровоцировать их на нападение можно и из Москвы. Но я сейчас не об этом…
- А о чём?
- Да просто, зёма, не нужна тебе эта война. Тебе сейчас здесь со своими делами надо разобраться. А ты ищешь на свою задницу новые приключения.
- Вот в том то и дело, Коля, что со своими делами я как раз и не могу разобраться. Да и ты сам ничего конкретного посоветовать мне не можешь, потому, что в моей ситуации просто нет позитивного решения. Поэтому для меня сейчас мой внутренний конфликт - страшней любой реальной войны. Поэтому я и решил убежать от проблем, решить которые в данный момент не могу. Ты должен меня понять…И я тебя прошу – не отговаривай больше меня. Всё уже решено.
Алексей решительно встал и подошел к телефону. Набрав нужный номер, он заговорил бодро по-деловому:
- Алло… Военкомат?... Это сержант запаса Кузнецов Алексей Андреевич Вас беспокоит…Я насчёт службы по контракту… Да, товарищ капитан, мне уже звонили… Да… Я сразу отказался, а сейчас передумал… Что?.. Успеваю?... Ну и замечательно. Завтра в десять буду у Вас… До завтра.
- Ну, вот и всё разрешилось, лучше и не придумаешь, - говорил Алексей, усаживаясь в кресло и довольно потирая руки. – Можно сказать, в этом деле мне повезло. Уже завтра во второй половине дня набранных ребят отправляют в район дислокации. Так что я успеваю…
- А о своих домашних ты подумал? - перебил его недовольный Николай. – О маме, например, об отце…

- А вот по этой части у меня к тебе будет особая просьба… Но об этом я тебе скажу позже. А сейчас, я думаю, нам нужно немного подкрепиться, и ждать Стаса…

Глава 33. Восстановление справедливости
Войдя в квартиру, Стас сел в предложенное ему Алексеем кресло и попросил воды. Выпив до дна налитый ему почти до краёв стакан, он удовлетворительно крякнул и стал излагать план предстоящей операции. Стас попросил Николая еще раз описать план квартиры. Он неоднократно переспрашивал, уточнял, где что находится, и как лучше добраться до телефона, сейфа, где хранит ключи от сейфа Кеша-цыган, каким оружием располагают охранники, и другие детали. В завершение Стас добавил:
- Работать будем в масках. Ну, кроме Николая, конечно.
- Это ещё зачем? – удивился Алексей.
- А затем, что нам в этом городе и дальше жить и работать. Еще не известно, насколько солидная крыша у этого Кеши. Обычно такое покровительство не ограничивается местным отделением милиции, а тянется до самого верха. Так что засветится нам, ой как не желательно. Да, чуть не забыл. Насчёт этой девочки…Машеньки, я уже договорился. Её временно пристроят в детский приют, а потом разберутся и с её мамашей и с ней. Остальных приезжих, кто пожелает, развезём по вокзалам и поможем сесть в поезда. Ну, как говорится, с Богом!
Тщательно спланированная и должным образом организованная операция заняла буквально несколько минут. Как потом отмечал про себя Алексей, во всём этом деле чувствовалась рука профессионала. Ровно в восемь часов вечера инвалидная коляска с Николаем стояла на площадке первого этажа перед входной дверью «нехорошей» квартиры. Николай дотянулся до кнопки звонка. Позвонил два коротких один длинный и тут же отъехал, чтобы его было видно в дверной глазок. За дверью послышались какие-то шорохи и звуки.
- Кеша, Дима, откройте. Это я, Николай…
Щелкнул замок, потом заскрежетала металлом о металл, видимо, задвижка. Дверь отворилась, и на площадку выкатился упитанный, розовощёкий охранник. Лицо его выражало крайнее неудовольствие. В ту же секунду несколько, непонятно, откуда взявшихся людей в чёрных масках, запихнули растерявшегося охранника назад в квартиру и сами заскочили следом. Последний из подскочивших к двери спешно закатил в квартиру коляску с Николаем и захлопнул дверь. На площадке воцарилась тишина и спокойствие. А вот за входной дверью, в квартире, бушевали страсти…
Уже через несколько секунд Кеша и два его охранника с заломанными за спину руками в наручниках, и с заклеенными скотчем ртами лежали, уткнувшись лицом в пол. Все они были обысканы, а содержимое их карманов Стас подверг тщательному анализу. Найденными у Кеши ключами вскрыли стоящий на кухне сейф, в котором хранились деньги и документы попрошаек. Документы тут же раздали их владельцам. Найденные в сейфе деньги передали Николаю, который подсел к столу и стал определять долю каждого работника-попрошайки. Николай с помощью двух Стасовских ребят подсчитал общую сумму денег и сделал неутешительный вывод - денег для расчёта со всеми маловато. Но тут ему на помощь пришел Стас.
- А ты забыл подсчитать наличность этого цыганского хмыря.
Стас положил на стол изъятый у Кеши потёртый бумажник из желтой кожи. Лежащий на полу Кеша стал недовольно мычать, пытаясь подняться. Стоявший рядом парень в маске с чувством пнул Кешу ботинком в бок, и предупредил: «Лежи тихо, а то, вырублю совсем». Кеша замычал от боли и притих.
Бумажник походил на толстенькую книжицу небольшого формата. Раскрыв бумажник, Николай не сдержал радостного и удивлённого возгласа: «Вот это да! Да здесь же настоящий Клондайк». Одна сторона бумажника была туго набита крупными купюрами в долларах, другая – в рублях. Теперь денег, по мнению Николая, хватало вполне. Он по очереди подзывал к столу попрошаек и производил расчёт. Получивших деньги и документы сразу же выводили (выносили) из квартиры, и, в зависимости от того, куда необходимо было доставить человека, сажали в один из двух стоявших за углом микроавтобусов.
Рассчитавшись со всеми и положив в грудной карман камуфляжной куртки деньги, причитавшиеся лично ему, Николай указал Стасу на оставшиеся на столе несколько стодолларовых купюр:
- Это тебе с ребятами… Извини, что мало… Но…
- Хватит тебе здесь разводить бодягу. А это забирай себе…
- Нет, нет. Это ваше…
Стас секунду поколебался, потом небрежно сгрёб деньги со стола и сунул в карман.
Алексей подошел к Николаю и спросил, указывая на лежащих на полу охранников:
- Который из них тебя пинал тогда… за Машеньку?
- Вот этот, - указал Николай на лежавшего слева от него детину.
Алексей подошел к лежавшему, и стал пинать его ногами приговаривая: «Это тебе за Машеньку, это за Николая, это за то, что ты, тварь, лижешь задницу пришлым подонкам, и измываешься над своими…»
- Да угомонись ты, - оттащил Стас Алексея от мычащего и корчившегося от боли охранника. – Нам только трупов еще не хватало.
Кешу и его охранников растащили по разным комнатам опустевшей квартиры. Потом посадили их на пол спиной к батареи отопления и приковали наручниками так, чтобы они не могли не только подняться, но и освободить рот от наглухо закрывавшего его скотча.
Уже в машине по дороге домой Алексей спросил у Стаса:
- А что будет с Кешей и его холуями?
- За них не беспокойся. Я уже всё обмозговал. Сейчас завезу вас, а потом заскочу к своим бывшим сослуживцам. Передам им ключи от квартиры и кое-какой компромат на этих упырей. Там есть за что зацепиться. При желании даже срок можно припаять. У Кеши паспорт поддельный, ну и регистрация и всё остальное. У этих двоих паспорта в порядке, но у одного имеется фальшивое удостоверение помощника депутата Государственной Думы, а у другого – липовые корочки капитана ФСБ. Так что есть, где развернуться. Даже если их и не раскрутят на срок, то денёчка два-три, а то и больше их подержат в предвариловке. А нам и нашим клиентам этого времени вполне хватит, чтобы замести следы. Да, чуть не забыл… Если твой сослуживец задержится у тебя на пару дней, то ты его с московского вокзала не отправляй. Вдруг к этому времени этих хмырей выпустят. А Николой для них враг номер один. Тут уж пощады не жди. Лучше вывези его подальше от Москвы, и посади на проходящий поезд.
Выйдя из машины, Алексей и Николай бодро зашагали к своему подъезду. Освободившийся от инвалидной коляски, на костылях, Николай уже не казался жалким и беспомощным. Да и проблемы с лифтом уже не возникало…
Глава 34. Каждому своё…
Войдя в квартиру, Алексей попросил Николая посидеть, подождать, а сам пошел на кухню готовить ужин; ведь они с Николаем целый день только закусывали. Да и проведённая со Стасом операция способствовала возбуждению аппетита. Алексей отварил вермишель, добавил в неё тушёную говядину. Получилась отличная еда – макароны по-флотски. Когда с макаронами было покончено, и бывшие сослуживцы с чувством исполненного долга откинулись в своих креслах, Алексей продолжил прерванный перед приездом Стаса разговор.
- Ты где собираешься делать протезы? У себя в Тамбове, или здесь, в Москве?
- Я еще до конца не определился. У нас там тоже есть какая-то фирма. Но она особого доверия не внушает. В Москве есть очень солидная фирма. У меня даже номер её телефона имеется. Там можно заказать любые, даже импортные протезы. Говорят, что на таких ходишь, и не чувствуешь, что ноги не свои. Вот только не знаю, хватит ли денег. Да и проблема с жильём…Ну в смысле где по жить, пока заказ примут. Ты ж, вроде как завтра уезжаешь…, - Николай выжидающе смотрел на Алексея.
- Давай поступим следующим образом. Завтра утром я еду в военкомат. А ты созваниваешься с фирмой и узнаёшь, что почём, и когда можно подъехать. Я возвращаюсь из военкомата, забираю кое-какие свои вещички и сваливаю, чтобы меня никто из моих родственников до отправки в часть не достал. К тебе сразу после обеда подъедет на машине мой отец, Андрей Иванович. Если договоришься с фирмой, он сразу же свезёт тебя туда и посодействует в оформлении заказа. Если возникнет проблема с деньгами, он поможет. Я об этом с ним договорюсь. Три-четыре дня, пока не выпишут… эту… с сыном, можешь пожить здесь. Но я думаю, вы до этого управитесь. А если нет, то поживёшь у моих родителей. Теперь о главном…, - Алексей замолчал и задумался. Потом, видимо что-то решив, продолжил:
- О моём отъезде в Чечню моему отцу не говори до вечера. Вечером пригласи его посидеть и всё расскажи как есть, и передай ему эти фотографии, - Алексей жестом указал на лежащие на столе фотографии. – Постарайся как-то объяснить отцу, что мой отъезд – вынужденная мера, что иначе я мог бы натворить здесь что-то ужасное…, - Алексей на время замолчал, стараясь справиться с вновь нахлынувшими эмоциями. – Как поступить с этой…, - пусть решают сами родители. Я в данный момент принимать такое решение просто не в состоянии…
На следующий день, намеченный Алексеем план, был осуществлён. Николай созвонился с нужной ему фирмой, а потом поехал туда с отцом Алексея и в тот же день оформил заказ на необходимые ему протезы. С утра Алексей уладил все необходимые формальности и вечером отбыл в свою войсковую часть. А уже через неделю поезд мчал его на очередную Чеченскую войну.
Уже в должности командира отделения Алексей сидел в купе у окна и наблюдал за проплывающим мимо пейзажем. Он быстро освоился со своими военными обязанностями, познакомился с сослуживцами, и внешне чувствовал себя вполне комфортно. Но в душе у него продолжали бушевать страсти, эмоции, обида, неутоленная жажда мести. Алексей и сам еще не в полной мере понимал, для чего он едет в новое пекло, где человеческая жизнь порой сравнима с ценой снайперской пули или осколка от разорвавшегося снаряда.
На уровне подсознания Алексей сравнивал своё состояние с состоянием своей страны: истерзанной десятилетием безвластия, разграбленной коррумпированными реформаторами, преданной своей политической элитой, униженной поражением в прошлой чеченской войне, жаждущей реванша. Как капля воды способна отражать свойства целого океана, так в отдельной трагической судьбе Алексея отражалась трагедия огромной страны. В состоянии неопределённости, неспособности решать свои внутренние проблемы, и Алексей, и страна стремились использовать любую возможность для мобилизации своих внутренних сил, перед угрозой самоуничтожения или самораспада…
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ
© Козырев Г.И.

http://kozyrev-gi.ru/gbook.php

Авто

Авто10 марта 2011 14:16

Бомж

     Он объявился ниоткуда. Рано утром, выходящие на работу жильцы микрорайона, вдруг увидели лежащего на тротуаре бомжа. Он лежал на боку, подперев рукой голову, и безучастно смотрел на спешащий по делам народ.
       Несмотря на утреннюю духоту, одет он был в женскую шубу из свалявшегося искусственного меха. Из-под шубы, грязной бахромой, расстилались по земле пустые, рваные штанины некогда модных клешей. Его черное, опухшее от пьянки и комариных укусов лицо, не давало даже намека на возраст. И только татуированные руки, окровавленные от путешествий по городским улицам, давали некоторое представление об его прежней жизни.
Он не клянчил милостыню, не приставал к прохожим, а просто лежал и смотрел пустым взглядом в нормальную, человеческую жизнь.
       К полудню сердобольные граждане потянулись к инвалиду с пакетами, наполненными всевозможной снедью. Вскоре бомж преобразился. Он восседал на своей шубе в подаренных обновках – белой рубашке и форменных железнодорожных брюках. Голову его прикрывала фетровая шляпа, покроя семидесятых годов. Но несмотря на жизненные перемены, глаза бомжа по-прежнему были пусты. Он даже не благодарил доброхотов за подношения.
       
       Серёгин бомжей не любил. За годы милицейской жизни он достаточно изучил эту породу людей, и представший перед ним калека не вызвал в нем ни симпатий ,ни жалости.”Ноги-то, поди, по пьянке отморозил!”-подумал Серёгин. И как всегда оказался прав.
       Бегло взглянув на бомжа, он уже имел о нем некоторое представление. Калека тоже глянул на Серёгина и взгляд его на секунду изменился, ожил и снова потух. Глаза! Где-то Серегин уже видел эти насмешливые глаза..
“Надо бы в опорный, к участковому сходить. Лежит тут, воняет! А вокруг дети играют! Непорядок!”- размышлял Серёгин.-“А потом, он же сам себя не обслужит, в дом инвалидов ему надо…”
- Саня! Каким ветром? -Участковый Рамазанов выскочил из-за стола.
-Здорово, Ахметыч ! Да по делу я…Тут у нас во дворе бомжара безногий лежит. Ты бы его в спецприемник определил, а? Люди же кругом, дети…А он ,наверняка, больной , вшивый. Под себя ходит…
-Да видел я его, Сань!- Рамазанов,обнажил безукоризненные зубы сквозь пышные усы. -Ну, ты сам бывший мент, понимаешь же. Тут и без него гемора хватает. Одни братья
Пешковы чего стоят. У вас ведь в доме на четыре подъезда три блатхаты. А наркоманы эти сопливые?..
-Ахметыч, ну он же откуда-то взялся, может привез кто и выбросил… Тебе что, сопроводиловку написать трудно?
-Саня, давай так, если он завтра сам не уйдет, отправим его в приемник. Хорошо?
Ничего не добившись от Рамазанова Серёгин вызвал неотложку.
       Приехавший на место врач скорой помощи категорически отказался везти бомжа.
Даже осматривать не стал.
-Ну куда я его! Мне же после него нормальных людей возить, больных между прочим.- оправдывался доктор.
-А этот тебе что? Здоровый что ли? Ты бы хоть посмотрел на него.- заорал вдруг Серёгин.
-Да что на него смотреть! И так видно- туберкулез! Ему жить фигня осталась!
-Ну ты, Пилюлькин, даешь! Тут же дети вокруг! Забирай его к чертовой матери!
Врач бросил сигарету и усевшись в машину, крикнул уже на ходу: ”Ментам звоните!”
Серёгин оглянулся на бомжа. Тот снова одарил его знакомым взглядом.
“Откуда же я его знаю? Может сажал когда?”-Серегин круто развернулся и пошел домой.
Звонить бывшим коллегам не хотелось. Двенадцать лет назад, растеряв весь свой романтический пыл, он подал рапорт об увольнении и с тех пор старательно избегал контактов с милицейской братией.
       
       Наутро, взглянув в окно, Серёгин обнаружил кучку соседей вокруг бомжа. В толпе
он заметил фуражку Рамазанова. Почуяв недоброе, Серёгин спустился во двор.
       Бомж был мертв. Соседи о чем то оживленно говорили, а Рамазанов, положив на колено папку, составлял протокол. Серёгин еще раз взглянул в уже пятневшее лицо калеки. И вспомнил! На асфальте лежал Толян Романенко, его бывший школьный приятель.
-Документы при нем были?- спросил Серёгин участкового.
-Да откуда у него документы? Бомж конкретный!- Рамазанов старался не глядеть на собеседника.
-Ну ,тогда пиши. Романенко Анатолий Иванович,1963-го года рождения.
-Знакомый?- удивился Рамазанов.
-Одноклассник. Мы с ним десять лет на соседних партах сидели.
-Саня, а ты что, сразу его не узнал? – Участковый с недоверием сузил глаза.
-Узнаешь тут! Да и не рассматривал я его особо.
       Вскоре все бумаги были оформлены. Толяна накрыли куском полиэтиленовой пленки и оставили на тротуаре дожидаться труповоза.
       К вечеру его так и не забрали. Серегину надоело весь день маяться от окна к дивану.
Он оделся и вышел на улицу. Договорившись на ближайшей стоянке с водителем старого "газона", Серегин загрузил почти невесомое тельце школьного приятеля в кузов и отвез в морг.
       Дома, жена язвительно спросила :” Может ты еще и похоронишь дружка-то?”
-Может и похороню!- Огрызнулся Серёгин. Налил себе полный стакан водки и перекрестился . –Царствие тебе небесное,Толян!



Николай Поляков. Павлодар.
Авто

Авто10 марта 2011 15:11

У меня все было...


      “-Джин, а Джин! Сделай так, 
       чтобы у меня всё было!
       -Слушаюсь и повинуюсь, о 
       Аладдин! У тебя всё было!”
       Мне уже конкретно за сорок. Да что там, уже почти пятьдесят! И у меня всё было! Были замечательные родители и добрая, заботливая бабушка. Был мудрый, неунывающий и всегда поддатый дед. У меня был огромный и непознанный, как Вселенная, двор моего детства. 
       У меня была Любовь. Безответная, выжигающая душу и щемящая до суицида. Была Любовь пылкая, страстная до крови и глюков. А была и просто Любовь.
       У меня было переполняющее Счастье отцовства. Дружная, веселая семья. И был удушливый чад от семейного очага, изгоняющий меня прочь из родного дома.
       У меня была Слава в большом городе и в маленькой республике. Были объятия нынешних звёзд и аплодисменты, переходящие в овации. И было Забытье в пустой комнатке с диваном и телевизором.
       У меня были Деньги. Особняк за городом и крутое точило в гараже. Была стая лизоблюдов и халявщиков , норовящих прихватить хоть крошку с моего стола.
       У меня был позор и стыд Нищеты. Нищеты, убивающей во мне гордость и достоинство. Нищеты, неотвратимо ведущей меня на паперть.
       У меня были славные, верные Друзья и безжалостные, достойные Враги. Прости им, Господи!
       У меня было Небо! Огромное, влажное, синее небо! Небо, на которое я смотрел сквозь гудящие стропы парашюта и сквозь ржавую решетку следственного изолятора.
       У меня было Завтра! Завтра, полное радостей, неожиданностей и открытий. И было Вчера, постоянно жалящее меня змеёй-ностальгией.
       Я перечитал написанное и подумал: “Мне всего сорок пять. И у меня всё было! Неужели ВСЁ?...”


Николай Поляков. Павлодар.



Игорь

t-rex26 марта 2011 23:03

В 1982 году Ларри Уолтерс, пенсионер из Лос-Анджелесарешил осуществить давнюю мечту - полететь, но не на самолете.

Он изобрел собственный способ путешествовать по воздуху. Уолтерс привязал к удобному креслу сорок пять метеорологических шаров, наполненных гелием, каждый из которых имел метр в диаметре. Он уселся в кресло,взяв запас бутербродов, пиво и дробовик. По сигналу, его друзья отвязали веревку, удерживавшую кресло. Ларри Уолтерс собирался плавно подняться всего на тридцать метров, однако кресло, как из пушки,взлетело на пять километров.

Соседи обсуждают. Звонить ли 911? Зачем? Человек улетел. Летать незапрещено. Закон не нарушен. Насилия не было. Америка - свободнаястрана. Хочешь летать - и лети к чертовой матери.

...Часа через четыре диспетчер ближнего аэропорта слышит доклад пилота с заходящего лайнера:

- Да, кстати, парни, вы в курсе, что у вас тут в посадочном эшелоне какой-то му**к летает на садовом стуле?

- Что-что? - переспрашивает диспетчер, галлюцинируя от переутомления.

- Летает, говорю. Вцепился в свой стул. Все-таки аэропорт, я и подумал, мало ли что...

- Командир, - поддает металла диспетчер, - у вас проблемы?

- У меня? Никаких, все нормально.

- Вы не хотите передать управление второму пилоту?

- Зачем? - изумляется командир. - Вас не понял.

- Борт 1419, повторите доклад диспетчеру!

- Я сказал, что у вас в посадочном эшелоне му**к летает на садовом стуле. Мне не мешает. Но ветер, знаете...

Диспетчер врубает громкую трансляцию. У старшего смены квадратные глаза. В начало полосы с воем мчатся пожарные и скорая помощь. Полоса очищена, движение приостановлено: экстренная ситуация. Лайнер садится в штатном режиме. По трапу взбегают фэбээровец и психиатр.

Доклад со следующего борта:

- Да какого еще хрена тут у вас козел на воздушных шариках путь загораживает!., вы вообще за воздухом следите?

В диспетчерской тихая паника. Неизвестный психотропный газ над аэропортом.

- Спокойно, кэптен. А кроме вас, его кто-нибудь видит?

- Мне что, бросить штурвал и идти в салон опрашивать пассажиров, кто из них ослеп?

- Почему вы считаете, что они могут ослепнуть? Какие еще симптомы расстройств вы можете назвать?

- Земля, я ничего не считаю, я просто сказал, что эта гадская птица наверевочках работает воздушным заградителем. А расстройством я могуназвать работу с вашим аэропортом.

Диспетчер трясет головой и выливает на нее стакан воды и, перепутав руки, чашечку кофе: он утерял самоконтроль.

Третий самолет:

- Да, и хочу поделиться с вами тем наблюдением, джентльмены, чтоудивительно нелепо и одиноко выглядит на этой высоте человек безсамолета.

- Вы в каком смысле??!!

- О. И в прямом, и в философском... и в аэродинамическом.

В диспетчерской пахнет крутым первоапрельским розыгрышем, но календарь дату не подтверждает. Четвертый борт леденяще вежлив:

- Земля, докладываю, что только что какой-то парень чуть не влез ко мнев левый двигатель, создав угрозу аварийной ситуации. Не хочу засорятьэфир при посадке. По завершении полета обязан составить письменныйдоклад.

Диспетчер смотрит в воздушное пространство взглядом Горгоны Медузы, убивающей все, что движется.

- ...И скажите студентам, что если эти идиоты будут праздноватьХэллоуин рядом с посадочной глиссадой, то это добром не кончится! -просит следующий.

- Сколько их?

- А я почем знаю?

- Спокойно, борт. Доложите по порядку. Что вы видите?

- Посадочную полосу вижу хорошо.

- К черту полосу!

- Не понял? В смысле?

- Продолжайте посадку!!

- А я что делаю? Земля, у вас там все в порядке?

- Доложите - вы наблюдаете неопознанный летательный объект?

- А чего тут не опознать-то? Очень даже опознанный.

- Что это?

- Человек.

- Он что, суперйог какой-то, что там летает?

- А я почем знаю, кто он такой.

- Так. По порядку. Г д е вы его видите?

- У ж е не вижу.

- Почему?

- Потому что улетел. -Кто?

- Я.

- Куда?

- Земля, вы с ума сошли? Вы мозги включаете? Я захожу к вам на посадку!

- А человек где?

- Который?

- Который летает!!!

- Это что... вы его запустили? А на хрена? Я не понял!

- Он был?

- Летающий человек? -Да!!!

- Конечно был? Что я, псих.

- А сейчас?

- Мне некогда за ним следить! Откуда я знаю, где он! Напустили черт-текого в посадочный эшелон и еще требуют следить за ними! Плевать мне,где он сейчас болтается!

- Спокойно, кэптен. Вы можете его описать?

- му**к на садовом стуле!

- А почему он летает?

- А потому что он му**к! Вот поймайте и спросите, почему он, тля, летает!

- Что его в воздухе-то держит? - в отчаяньи надрывается диспетчер. -Какая етицкая сила? Какое летательное средство??? Не может же он настуле летать!!!

- Так у него к стулу шарики привязаны.

Далее следует непереводимая игра слов, ибо диспетчер понял, чтовоздухоплаватель привязал яйца к стулу, и требует объяснить ему причинуподъемной силы этого сексомазахизма.

- Его что, Господь в воздухе за яйца держит, что ли?!

- Сэр, я придерживаюсь традиционной сексуальной ориентации, и не совсем вас понимаю, сэр, - политкорректно отвечает борт. - Он привязал к стулу воздушные шарики, сэр. Видимо, они надуты легким газом.

- Откуда у него шарики?

- Это вы мне?

- Простите, кэптен. Мы просто хотим проверить. Вы можете его описать?

- Ну, парень. Нестарый мужчина. В шортах и рубашке.

- Так. Он белый или черный?

- Он синий.

- Кэптен? Что значит - синий?...

- Вы знаете, какая тут температура за бортом? Попробуйте сами полетать без самолета.

Этот радиообмен в сумасшедшем доме идет в ритме рэпа. Воздушное движение интенсивное. Диспетчер просит таблетку от шизофрении.Прилетные рейсы адресуют на запасные аэропорты. Вылеты задерживаются.

...На радарах - ничего! Человек маленький и нежелезный, шарики маленькие и резиновые.

Связываются с авиабазой. Объясняют и клянутся: врач в трубку подтверждает.

Поднимают истребитель.

...Наш воздухоплаватель в преисподней над бездной, в прострации от ужаса, околевший и задубевший, судорожно дыша ледяным разреженнымвоздухом, предсмертным взором пропускает рядом ревущие на снижении лайнеры. Он слипся и смерзся воедино со своим крошечным креслицем, его качает и таскает, и сознание закуклилось.

Очередной рев раскатывается громче и рядом - в ста метрах пролетаетистребитель. Голова летчика в просторном фонаре с любопытством вертитсяв его сторону. Вдали истребитель закладывает разворот, и на обратном пролете пилот крутит пальцем у виска.

Этого наш бывший летчик-курсант стерпеть не может, зрительный центр вмерзлом мозгу передает команду на впрыск адреналина, сердце толкаеткровь, - и он показывает пилоту средний палец.

- Живой, - неодобрительно докладывает истребитель на базу.

Ну. Поднимают полицейский вертолет.

А вечереет... Темнеет! Холодает. И вечерним бризом, согласно законам метеорологии, шары медленно сносит к морю. Он дрейфует уже надберегом.

Из вертолета орут и машут! За шумом, разумеется, ничего не слышно.Сверху пытаются подцепить его крюком на тросе, но мощная струя от винтасдувает шары в сторону, креслице болтается враскачку, как бы невывалился!...

И спасательная операция завершается по его собственному рецепту, что вчем-то обидно... Вертолет возвращается со снайпером, слепит со стаметров прожектором, и снайпер простреливает верхний зонд. И второй.Смотрят с сомнением... Снижается?

Внизу уже болтаются все береговые катера. Вольная публика напроизвольных плавсредствах наслаждается зрелищем и мешает береговойохране. Головы задраны, и кто-то уже упал в воду.

Третий шарик с треском лопается, и снижение грозди делается явным.

На пятом простреленном шаре наш парень с чмоком и брызгами шлепается в волны.

Но веревки, на которых висели сдутые шары, запутались в высоковольтныхпроводах, что вызвало короткое замыкание. Целый район Лонг-Бич осталсябез электричества.

Фары светят, буруны белеют, катера мчатся! Его вытраливают из воды и начинают отдирать от стула.

Врач щупает пульс на шее, смотрит в зрачки, сует в нос нашатырь, колеткофеин с глюкозой и релаксанты в вену. Как только врач отворачивается,пострадавшему вливают стакан виски в глотку, трут уши, бьют по морде...и лишь тогда силами четырех матросов разжимают пальцы и расплетают ноги, закрученные винтом вокруг ножек стула.

Под пыткой он начал приходить в себя, в смысле массаж. Самостоятельностучит зубами. Улыбается, когда в каменные от судороги мышцы вгоняют булавки. И наконец произносит первое матерное слово. То есть жизнь налаживается.

И когда на набережной его перегружают в "скорую", и фотовспышки прессыслепят толпу, пронырливой корреспондентке удается просунуть микрофон между санитаров и крикнуть:

- Скажите, зачем вы все-таки это все сделали?

Он ответил: "Ну нельзя же все время сидеть без дела"

///Диментей Корюшкин

Игорь

t-rex31 марта 2011 20:53

Петров пришел во вторник на совещание. Ему там вынули мозг, разложили по блюдечкам и стали есть, причмокивая и вообще выражая всяческое одобрение. Начальник Петрова, Недозайцев, предусмотрительно раздал присутствующим десертные ложечки. И началось.

— Коллеги, — говорит Морковьева, — перед нашей организацией встала масштабная задача. Нам поступил на реализацию проект, в рамках которого нам требуется изобразить несколько красных линий. Вы готовы взвалить на себя эту задачу?

— Конечно, — говорит Недозайцев. Он директор, и всегда готов взвалить на себя проблему, которую придется нести кому-то из коллектива. Впрочем, он тут же уточняет: — Мы же это можем?

Начальник отдела рисования Сидоряхин торопливо кивает:

— Да, разумеется. Вот у нас как раз сидит Петров, он наш лучший специалист в области рисования красных линий. Мы его специально пригласили на совещание, чтобы он высказал свое компетентное мнение.

— Очень приятно, — говорит Морковьева. — Ну, меня вы все знаете. А это — Леночка, она специалист по дизайну в нашей организации.

Леночка покрывается краской и смущенно улыбается. Она недавно закончила экономический, и к дизайну имеет такое же отношение, как утконос к проектированию дирижаблей.

— Так вот, — говорит Морковьева. — Нам нужно нарисовать семь красных линий. Все они должны быть строго перпендикулярны, и кроме того, некоторые нужно нарисовать зеленым цветом, а еще некоторые — прозрачным. Как вы считаете, это реально?

— Нет, — говорит Петров.

— Давайте не будем торопиться с ответом, Петров, — говорит Сидоряхин. — Задача поставлена, и ее нужно решить. Вы же профессионал, Петров. Не давайте нам повода считать, что вы не профессионал.

— Видите ли, — объясняет Петров, — термин «красная линия» подразумевает, что цвет линии — красный. Нарисовать красную линию зеленым цветом не то, чтобы невозможно, но очень близко к невозможному…

— Петров, ну что значит «невозможно»? — спрашивает Сидоряхин.

— Я просто обрисовываю ситуацию. Возможно, есть люди, страдающие дальтонизмом, для которых действительно не будет иметь значения цвет линии, но я не уверен, что целевая аудитория вашего проекта состоит исключительно из таких людей.

— То есть, в принципе, это возможно, мы правильно вас понимаем, Петров? — спрашивает Морковьева.

Петров осознает, что переборщил с образностью.

— Скажем проще, — говорит он. — Линию, как таковую, можно нарисовать совершенно любым цветом. Но чтобы получилась красная линия, следует использовать только красный цвет.

— Петров, вы нас не путайте, пожалуйста. Только что вы говорили, что это возможно.

Петров молча проклинает свою болтливость.

— Нет, вы неправильно меня поняли. Я хотел лишь сказать, что в некоторых, крайне редких ситуациях, цвет линии не будет иметь значения, но даже и тогда — линия все равно не будет красной. Понимаете, она красной не будет! Она будет зеленой. А вам нужна красная.

Наступает непродолжительное молчание, в котором отчетливо слышится тихое напряженное гудение синапсов.

— А что если, — осененный идеей, произносит Недозайцев, — нарисовать их синим цветом?

— Все равно не получится, — качает головой Петров. — Если нарисовать синим — получатся синие линии.

Опять молчание. На этот раз его прерывает сам Петров.

— И я еще не понял… Что вы имели в виду, когда говорили о линиях прозрачного цвета?

Морковьева смотрит на него снисходительно, как добрая учительница на отстающего ученика.

— Ну, как вам объяснить?.. Петров, вы разве не знаете, что такое «прозрачный»?

— Знаю.

— И что такое «красная линия», надеюсь, вам тоже не надо объяснять?

— Нет, не надо.

— Ну вот. Вы нарисуйте нам красные линии прозрачным цветом.

Петров на секунду замирает, обдумывая ситуацию.

— И как должен выглядеть результат, будьте добры, опишите пожалуйста? Как вы себе это представляете?

— Ну-у-у, Петро-о-ов! — говорит Сидоряхин. — Ну давайте не будем… У нас что, детский сад? Кто здесь специалист по красным линиям, Морковьева или вы?

— Я просто пытаюсь прояснить для себя детали задания…

— Ну, а что тут непонятного-то?.. — встревает в разговор Недозайцев. — Вы же знаете, что такое красная линия?

— Да, но…

— И что такое «прозрачный», вам тоже ясно?

— Разумеется, но…

— Так что вам объяснять-то? Петров, ну давайте не будем опускаться до непродуктивных споров. Задача поставлена, задача ясная и четкая. Если у вас есть конкретные вопросы, так задавайте.

— Вы же профессионал, — добавляет Сидоряхин.

— Ладно, — сдается Петров. — Бог с ним, с цветом. Но у вас там еще что-то с перпендикулярностью?..

— Да, — с готовностью подтверждает Морковьева. — Семь линий, все строго перпендикулярны.

— Перпендикулярны чему? — уточняет Петров.

Морковьева начинает просматривать свои бумаги.

— Э-э-э, — говорит она наконец. — Ну, как бы… Всему. Между собой. Ну, или как там… Я не знаю. Я думала, это вы знаете, какие бывают перпендикулярные линии, — наконец находится она.

— Да конечно знает, — взмахивает руками Сидоряхин. — Профессионалы мы тут, или не профессионалы?..

— Перпендикулярны могут быть две линии, — терпеливо объясняет Петров. — Все семь одновременно не могут быть перпендикулярными по отношению друг к другу. Это геометрия, 6 класс.

Морковьева встряхивает головой, отгоняя замаячивший призрак давно забытого школьного образования. Недозайцев хлопает ладонью по столу:

— Петров, давайте без вот этого: «6 класс, 6 класс». Давайте будем взаимно вежливы. Не будем делать намеков и скатываться до оскорблений. Давайте поддерживать конструктивный диалог. Здесь же не идиоты собрались.

— Я тоже так считаю, — говорит Сидоряхин.

Петров придвигает к себе листок бумаги.

— Хорошо, — говорит он. — Давайте, я вам нарисую. Вот линия. Так?

Морковьева утвердительно кивает головой.

— Рисуем другую… — говорит Петров. — Она перпендикулярна первой?

— Ну-у…

— Да, она перпендикулярна.

— Ну вот видите! — радостно восклицает Морковьева.

— Подождите, это еще не все. Теперь рисуем третью… Она перпендикулярна первой линии?..

Вдумчивое молчание. Не дождавшись ответа, Петров отвечает сам:

— Да, первой линии она перпендикулярна. Но со второй линией она не пересекается. Со второй линией они параллельны.

Наступает тишина. Потом Морковьева встает со своего места и, обогнув стол, заходит Петрову с тыла, заглядывая ему через плечо.

— Ну… — неуверенно произносит она. — Наверное, да.

— Вот в этом и дело, — говорит Петров, стремясь закрепить достигнутый успех. — Пока линий две, они могут быть перпендикулярны. Как только их становится больше…

— А можно мне ручку? — просит Морковьева.

Петров отдает ручку. Морковьева осторожно проводит несколько неуверенных линий.

— А если так?..

Петров вздыхает.

— Это называется треугольник. Нет, это не перпендикулярные линии. К тому же их три, а не семь.

Морковьева поджимает губы.

— А почему они синие? — вдруг спрашивает Недозайцев.

— Да, кстати, — поддерживает Сидоряхин. — Сам хотел спросить.

Петров несколько раз моргает, разглядывая рисунок.

— У меня ручка синяя, — наконец говорит он. — Я же просто чтобы продемонстрировать…

— Ну, так может, в этом и дело? — нетерпеливо перебивает его Недозайцев тоном человека, который только что разобрался в сложной концепции и спешит поделиться ею с окружающими, пока мысль не потеряна. — У вас линии синие. Вы нарисуйте красные, и давайте посмотрим, что получится.

— Получится то же самое, — уверенно говорит Петров.

— Ну, как то же самое? — говорит Недозайцев. — Как вы можете быть уверены, если вы даже не попробовали? Вы нарисуйте красные, и посмотрим.

— У меня нет красной ручки с собой, — признается Петров. — Но я могу совершенно…

— А что же вы не подготовились, — укоризненно говорит Сидоряхин. — Знали же, что будет собрание…

— Я абсолютно точно могу вам сказать, — в отчаянии говорит Петров, — что красным цветом получится точно то же самое.

— Вы же сами нам в прошлый раз говорили, — парирует Сидоряхин, — что рисовать красные линии нужно красным цветом. Вот, я записал себе даже. А сами рисуете их синей ручкой. Это что, красные линии по-вашему?

— Кстати, да, — замечает Недозайцев. — Я же еще спрашивал вас про синий цвет. Что вы мне ответили?

Петрова внезапно спасает Леночка, с интересом изучающая его рисунок со своего места.

— Мне кажется, я понимаю, — говорит она. — Вы же сейчас не о цвете говорите, да? Это у вас про вот эту, как вы ее называете? Перпер-чего-то-там?

— Перпендикулярность линий, да, — благодарно отзывается Петров. — Она с цветом линий никак не связана.

— Все, вы меня запутали окончательно, — говорит Недозайцев, переводя взгляд с одного участника собрания на другого. — Так у нас с чем проблемы? С цветом или с перпендикулярностью?

Морковьева издает растерянные звуки и качает головой. Она тоже запуталась.

— И с тем, и с другим, — тихо говорит Петров.

— Я ничего не могу понять, — говорит Недозайцев, разглядывая свои сцепленные в замок пальцы. — Вот есть задача. Нужно всего-то семь красных линий. Я понимаю, их было бы двадцать!.. Но тут-то всего семь. Задача простая. Наши заказчики хотят семь перпендикулярных линий. Верно?

Морковьева кивает.

— И Сидоряхин вот тоже не видит проблемы, — говорит Недозайцев. — Я прав, Сидоряхин?.. Ну вот. Так что нам мешает выполнить задачу?

— Геометрия, — со вздохом говорит Петров.

— Ну, вы просто не обращайте на нее внимания, вот и все! — произносит Морковьева.

Петров молчит, собираясь с мыслями. В его мозгу рождаются одна за другой красочные метафоры, которые позволили бы донести до окружающих сюрреализм происходящего, но как назло, все они, облекаясь в слова, начинаются неизменно словом «Блять!», совершенно неуместным в рамках деловой беседы.

Устав ждать ответа, Недозайцев произносит:

— Петров, вы ответьте просто — вы можете сделать или вы не можете? Я понимаю, что вы узкий специалист и не видите общей картины. Но это же несложно — нарисовать какие-то семь линий? Обсуждаем уже два часа какую-то ерунду, никак не можем прийти к решению.

— Да, — говорит Сидоряхин. — Вы вот только критикуете и говорите: «Невозможно! Невозможно!» Вы предложите нам свое решение проблемы! А то критиковать и дурак может, простите за выражение. Вы же профессионал!

Петров устало изрекает:

— Хорошо. Давайте я нарисую вам две гарантированно перпендикулярные красные линии, а остальные — прозрачным цветом. Они будут прозрачны, и их не будет видно, но я их нарисую. Вас это устроит?

— Нас это устроит? — оборачивается Морковьева к Леночке. — Да, нас устроит.

— Только еще хотя бы пару — зеленым цветом, — добавляет Леночка. — И еще у меня такой вопрос, можно?

— Да, — мертвым голосом разрешает Петров.

— Можно одну линию изобразить в виде котенка?

Петров молчит несколько секунд, а потом переспрашивает:

— Что?

— Ну, в виде котенка. Котеночка. Нашим пользователям нравятся зверюшки. Было бы очень здорово…

— Нет, — говорит Петров.

— А почему?

— Нет, я конечно могу нарисовать вам кота. Я не художник, но могу попытаться. Только это будет уже не линия. Это будет кот. Линия и кот — разные вещи.

— Котенок, — уточняет Морковьева. — Не кот, а котенок, такой маленький, симпатичный. Коты, они…

— Да все равно, — качает головой Петров.

— Совсем никак, да?.. — разочарованно спрашивает Леночка.

— Петров, вы хоть дослушали бы до конца, — раздраженно говорит Недозайцев. — Не дослушали, а уже говорите «Нет».

— Я понял мысль, — не поднимая взгляда от стола, говорит Петров. — Нарисовать линию в виде котенка невозможно.

— Ну и не надо тогда, — разрешает Леночка. — А птичку тоже не получится?

Петров молча поднимает на нее взгляд и Леночка все понимает.

— Ну и не надо тогда, — снова повторяет она.

Недозайцев хлопает ладонью по столу.

— Так на чем мы остановились? Что мы делаем?

— Семь красных линий, — говорит Морковьева. — Две красным цветом, и две зеленым, и остальные прозрачным. Да? Я же правильно поняла?

— Да, — подтверждает Сидоряхин прежде, чем Петров успевает открыть рот.

Недозайцев удовлетворенно кивает.

— Вот и отлично… Ну, тогда все, коллеги?.. Расходимся?.. Еще вопросы есть?..

— Ой, — вспоминает Леночка. — У нас еще есть красный воздушный шарик! Скажите, вы можете его надуть?

— Да, кстати, — говорит Морковьева. — Давайте это тоже сразу обсудим, чтобы два раза не собираться.

— Петров, — поворачивается Недозайцев к Петрову. — Мы это можем?

— А какое отношение ко мне имеет шарик? — удивленно спрашивает Петров.

— Он красный, — поясняет Леночка.

Петров тупо молчит, подрагивая кончиками пальцев.

— Петров, — нервно переспрашивает Недозайцев. — Так вы это можете или не можете? Простой же вопрос.

— Ну, — осторожно говорит Петров, — в принципе, я конечно могу, но…

— Хорошо, — кивает Недозайцев. — Съездите к ним, надуйте. Командировочные, если потребуется, выпишем.

— Завтра можно? — спрашивает Морковьева.

— Конечно, — отвечает Недозайцев. — Я думаю, проблем не будет… Ну, теперь у нас все?.. Отлично. Продуктивно поработали… Всем спасибо и до свидания!

Петров несколько раз моргает, чтобы вернуться в объективную реальность, потом встает и медленно бредет к выходу. У самого выхода Леночка догоняет его.

— А можно еще вас попросить? — краснея, говорит Леночка. — Вы когда шарик будете надувать… Вы можете надуть его в форме котенка?..

Петров вздыхает.

— Я все могу, — говорит он. — Я могу абсолютно все. Я профессионал.
Alex_aka_JJ

Lister

Lister 6 апреля 2011 9:17

Мысли кота Бидончика.
Событие.
ОНО меня поймало! Как я не пытался прошмыгнуть к спасительной дырке в стене. Я даже решился пробраться напрямую через лужу, а там воды по хвостик, и холодно. ОНО сцапало меня прямо в середине моего заплыва, и ууууххх – лапки взмыли высоко вверх, я даже зажмурился, мявкнуть не успел. А лапы у него теплые, и держит как мама когда-то – за шиворот. Решил пока не орать, все равно плохо получается. Так мы и поплыли вдвоем – вдоль моей родной стены, ОНО по лужам, а я по воздуху.
Больше не плывем. ОНО опустило меня на сухое. Тепло тут. Как я сам не нашел эту лазейку в мою стену! Светло, тепло, сверху больше не капает. Луж пока не видел, только с меня натекло маленько. Сижу, оглядываюсь. Пахнет гадко, конечно. ОНО наверное, дракон. Из пасти дым пускает – вот чем пахнет. И скалится. Ох, а если это его логово и он меня сожрать решил???? С меня, правда, еды-то на пол-зуба. Запричитал, рванулся прятаться. ОНО засопело как-то странно, скалится. Сгреб в лапу и потащииил. Ору.
В белом корыте холодно и сыро. ОНО намазало меня чем-то вонючим и липким. Гладит, а с меня пена падает. Вот страху-то, и чего я так по лужам медленно бегаю. Отпустило – попробовал выскочить, а корыто скользкое, зацепиться не за что. Ору, охрип совсем. И туууут, сверху… Дождь опять. Только теплый, но все равно противно. Стою, чихаю весь. ОНО гыгычет и скалится. Накинуло на меня тряпку синюю, с шерстью, и возит по спине.
Ну вот, здесь уютно. Шерстку я почти причесал. Она у меня такая чистая только с мамой была. Приятно. Сижу на мягком, в коробке. Тепло. Дракона пока не видно, но где-то рядом грохочет. «Ксссс, ксссссс» - это ОНО? Точно. Подошло. Ух, гора целая. Огромный дракон. Скалится. По спинке гладит – приятно, если глаза закрыть, то и не страшно. Опять уууухххх и полетели.
Приземлился возле корытца. А таааам…. МОЛОКО! Это молоко! Животишко заурчало, не помню, когда такое ел-то в последний раз! Пошел воровать. Теплое, не такое, как мамино, но все равно лучше той корочки в луже. Оглянулся – ОНО смотрит, дымит и скалится. Может, откормить меня решил сначала? Ну, перед тем, как сожрать? Ох, мысли поплыли, глаза закрываются….
Логово.
Проснулся я. Сам, никто не будил! Сижу в своей коробке, соображаю. Вчерась весь день ел и спал. Дракон ничего, когда не дымит. Странный, конечно: скалится, но даже не обнюхал меня. Видно, не будет жрать. Сам он ест из огрооомной миски. И лапами. У него там какие-то странные когти для этого есть – он их из ящика достает и ими ест. Что ест – не знаю. Мне так высоко не забраться. Но по запаху ничего иногда. Вечером он меня гладил, а сам смотрел в окно с картинками. Я тоже смотрел – шумно там, в окне, и мелькает все быстро – не разобрать. Сейчас ОНО спит, я проверил. Пойду, поищу местечко. Мне надо срочно.
Логово какое большое! И тихо. Только возле лежанки драконьей тикает, и где корытце с молоком моим, что-то гудит. Решил перепрятать подальше.
Нашел червяков. Никогда таких не видел: черные, длиииинные. Лежат, не шевелятся. Потрогал – не шелохнутся. Решил на зуб попробовать. Странные. Подергал – тянутся. Тяну.
БАБАААХХХ!!! Понесся прятаться. По дороге скользил, падал. ОНО проснулось. Фонарь включился – про них мне мама рассказывала. Это как солнце, только не греет. И горит только ночью. Иногда они еще двигаются – я видел возле своей дыры в стене. Спрятался, сижу, дышу, все колотится. ОНО гыгычет, подобрало штуку блестящую, которая бабахнула, повертело в лапах, обратно посадило. Нашло мою лужу. Теперь меня ищет: «Кссссссссс, Ксссссс! Бидооончик!» Это что-то новое – «Бидооончик». Прячусь на всякий случай. Так и уснул…
Утром Дракон меня разбудил – гремел там, где я корытце с молоком перепрятал. Пошел проверять – чего он там гремит. Дракон меня увидел – скалится, гладит. Приятно. Только не пойму, чего скалится? Яйцо мне в новое корытце разбил. Большое яйцо, я таких не видел. Поем, пожалуй.
Я умылся, оглядываюсь – Дракона не слыхать. За стенами грохочет, как всегда по утрам, а в логове тихо. Только тикает и гудит опять возле моего нового корытца. Я бы припрятал, но оно тяжелое, не сдвинуть. Пойду пока на местечко схожу.
На местечке теперь стоит коробка. Неглубокая. А в ней бумажка. И моей лужей пахнет. Странно. Сел рядышком новую делать. Закопал на всякий случай. Пойду, логово получше обследую.
Я нашел кусты. Они сухие, стоят на полу в тазиках высоких. И еще выше, откуда свет солнечный. Туда мне не забраться. А которые на полу, я погрыз. Листья засохшие, шуршат. Раскидал по полу, землю раскопал. Туда буду лужи делать.
Забрался на лежанку Дракона. Побегал по тряпкам, перепрыгнул на лежанку поменьше – там тряпок больше. Пахнут по-другому, не как Дракон. Резко, на цветы возле моей старой дыры в стене похоже. Не понравилось, наложил сверху кучку.
Проверил червяков – дохлые, грызу, нравится. Хотел потянуть, а там, сверху, штука эта блестящая, которая бабахнулась. Передумал. Спать пойду.
Одиночники.
Я тут мыслить начал. На сытый пузяк это хорошо получается. Вспоминаю и думаю потом. Мыслю.
Дракон сегодня вечером пришел, в лапах пакеты, из них пахнет вкусно. Меня принялся кссскать и еще так «Бидоооончик» - не разобрался пока, но подбегаю к нему на такие звуки. Поели мы каждый в своем углу, и уборку затеяли. Дракон лужу-то мою вытер бумажкой, а потом бумажку в корыто низкое опять кинул. И меня сверху посадил. Смотрит на меня, гладит и бубнит. Странно.
Кусты и листья все сгреб в кучу, хмыкнул и унес куда-то. Потом кучку мою обнаружил (плохо я ее окопал), погыгыкал, вытряхнул ее в то корыто с бумажками, а потом все тряпки с маленькой лежанки сгреб и тоже куда-то потащил. Я проследил – он из логова с ними вышел, грохотнул там чем-то, а дальше я испугался и спрятался.
Вот, лежу теперь рядом с ним на его лежанке, окно смотрим. Он вздыхает как-то длинно и на меня косится. «Одиночники мы с тобой, братан Бидончик». Тоскливо мне как-то, я притулился у Дракона под рукой – есть он меня не собирается, вроде. Затарахтел. Мыслю пока не продуктивно. Много странного кругом. А Дракон ничего, если бы еще меня пореже в корыто с бумажками ставил.
© greencat1111

Lister

Lister 6 апреля 2011 10:05

Ворона.
Давно я тут. Уже «на горшок» научился ходить. А он теперь в другом месте стоит – рядом с драконовским. У Дракона горшок огромный и там всегда лужа. Он ее крышкой сверху накрывает. Смешной. Я свой горшок бумагой маскирую – для этого она рулончиком на стене висит. Высоковато, можно было и пониже прицепить. Вообще, интересно у нас тут, в Берлоге. Это Дракон ее так зовет. Он не бубнит, оказывается, а раз-го-ва-ри-ва-ет. И почти всегда со мной. По-нашему не умеет, пришлось мне его звуки понимать. Утром он уходит за какой-то Капустой, а вечером возвращается. Я его встречаю всегда – помогаю пакеты разбирать. Капусты не видел пока. Живем хорошо, молока хватает, берлога сухая, теплая. Мне тут даже в миске мясо иногда являться стало. Раньше только снилось. По вечерам «ящик» смотрим, хотя, это окно по-моему.
Сегодня Дракон утром рано не проснулся. Такое бывало пару раз уже. Я проверять полез. Понюхал – сопит. Потрогал за носопырки. Глаз открылся, на меня уставился. Потом пасть – зевает, проснулся значит. «Аааааэтатыыыы. Партизан» Это он про меня. Точно про меня, с черной блестящей штуковиной он по-другому бормочет. Я запрыгал по Драконьему верху – миска, миска пустая!
Сижу, умываюсь, вспоминаю мясо. Все умял, миску помыл. Дракон за капустой не пошел. Вы-ход-ной, говорит. Достал свой занимательный чемоданчик – с кнопочками и червяком сбоку. Мне этого червяка грызть нельзя. Сидит на лежанке, лапой по нему тыкает. Я все помочь ему хочу – не пускает. У дверей в берлогу загремело. Опять, наверное, Расходилисьтут пришел. Дракон метнулся открывать, а я быстренько на его чемоданчик переполз – он теплый.
Это не Расходилисьтут. Это Ворона. Горластая, мех черный, длиннющий. Ходит по берлоге и орет. Лапами когтистыми машет – ворона. А Дракон за ней крадется и бубунит. Я притаился на чемоданчике, тарахтеть перестал. Тут Ворона куст увидала на окошке – один остался, остальные мы с Драконом утилизировали. Он засохший почти, я когда горшку обучался, в него как-то сходил. «Каааак выбрррросил??» - каркает. А мой-то ей: «вместе со шмотками». Как она разошлась... Тут Дракон сделал зловещую морду и…. ЗАРЫЧАЛ! Меня как ветром сдуло. К выходу. Там копыта ее стоят. Понюхал. Запах знакомый, как те тряпки, что я кучкой когда-то пометил. Противный запах. Опять пометил.
Вечером стихло все. Улетела Ворона. Мой поговорил со своей черной коробочкой, потрепал меня и «пошел подышать». Конечно, надымил полную берлогу. Я миску проверил – мясо есть. Пусть идет, дышит.
Привычки.
Ворона не появлялась больше. Дракон вздыхал длинно, пузо мне начесывал. Приятно. Так и тарахтели о своем, когда он под утро после «подышать» заявился. Дышал валерьянкой, кажется. Я не пробовал, но слыхал. В следующий раз с ним на подышать увяжусь.
У меня после ворониных копыт при-выч-ка появилась. Запах свой везде оставлять. Тряпки драконовы уличные. Копыта его опять-таки. Как-то силился чемоданчик его теплый отметить – он гадко воняет. Не успел. Дракон не дал. Он после этого на меня странно поглядывать начал. Посмотрит, хмыкнет и дымить. Думает. Уж не сожрать ли решил? Я от этой мысли совсем нервный стал – почесываюсь и подвываю. Научился на окно забираться. Ночью на луну ору. И когти мешать стали. Все думаю, как их точить лучше. Выбрал лежанку драконью. Ему не нравится.
Нынче мой с капусты припозднился. Открывается дверь – я помогать с пакетами понесся. А там сначала здоровенная коробка вваливается, а за ней Дракон уцепился. Я под лежанку. Наблюдаю. Мой коробку разорвал. Оттуда посыпалось: палочки, досточки, кулечки. Любопытно, помогать пошел.
Нет, не справился бы без меня, однозначно. До ночи трудов было. Получилось красиво. Дракон меня сверху водрузил на ЭТО: «Владей! С новосельем, старик!». И лапки мои к палочкам пристраивает. А они приятные, веревочкой обмотаны. Поточил, понравилось. Пометил все это и внутрь забрался. Дракон носопырки сморщил, хмыкнул и побрел на свою лежанку. Я сегодня в новоселье спать буду. Так, на всякий случай.
Утром-то, пока мой спал, я ухитрился его чемоданчик пометить. Забыл он его повыше спрятать. Закрытый, правда. Ну ничего, сойдет для начала. А Дракон узнал. Когда по капусту собирался. Присел ко мне, уши в стороны оттянул (мои, свои короткие) «Привычки у тебя, Бидон, не детские стали». И ушел. Вот думаю теперь, что это за При-выч-ки.
Кошмар.
Мы в Контрах. Вы-ход-ной не заладился. Я-то как обычно с утра драконье пузо массировать вызвался – миски с вечера вымытые стоят. Дракон вздохнул длинно и побрел к дверям. Показывает мне тапки свои. Ну, тапки. Сыроваты немного, со вчерашнего, зато теперь точно домашние. Я постарался. А он их в пакет и из берлоги унес. В утиль, значит. Непонятно. Мяса не дождался. Орал. Дракон только в обед снизошел до моей миски. «Маловааато…». Я ему в глаза заглядываю, объясняю. «Мы в Кон-трах» говорит. Пошел в новоселье – думать.
Проснулся от шума. Чего там – Контры расшалились? Дракон в шкафу своем копается. Не часто такое – пойду, помогу. Может, успею туда забраться. Не успел. Он тряпку какую-то из шкафа выудил и прикрыл двери сразу. Тряпка занимательная, на пакет похожа. Только большая и не шуршит. Ручки длинные, с железяками. Кармашков куча. Я изнутри решил посмотреть. Отличная тряпка! Будет у меня два новоселья. Дракон гыгычет. Может, мяса добавит?
Подло все это… Замуровал меня в новом новоселье – потерял я бдительность… Снаружи шум, прислушиваюсь, болтает из стороны в сторону. Решил поплакать – страшно, кошмар. За что он меня так? Лапки дрожат, ушки дрожат, темно, одиноко…
Дракон меня выпустил. Это не наша берлога – ярко, все белое, воняет. Сижу на блестящем столе – на меня морда уставилась большая – скалится, бубнит. Убежать бы… А Морда лапищами своими меня маленького сграбастала, вертит – кукла я чтоли? Куснул, что делать. Он меня в отместку чем-то противным намазал. Кошмар! В загривок жало воткнул! КОШМАААР!!!! СПАСИИИТЕЕЕ!!! ДРАКОООШЕНЬКАААА!!!!
Жизнь – непростая штука, да…. Вот, мыслю опять. Я в нашей берлоге, рядом драконов нос сопит, уютно. Мясо мне много привалило, наглаживал меня, рассказывал что-то. Тихонько так, ласково. Простил, наверное. Значит, Контры ушли? Значит, это наказал так? А за что? За что меня в тряпку страшную? За что Морде отдал на растерзание, а сам рядом стоял, смотрел? В меня жало тыкали, обмазали гадостью, в ушках ковырялись, в пузико давили? За что????
А в логове перед сном Дракон меня поднял под лапки, глянул своими огромными глазами: «Нет, мелкий, мужики мы с тобой, мужиками и будем!» Люблю я его, а он не понимает…
© greencat1111

Авто

Авто 6 апреля 2011 10:54

Сказочка о прозичах и пустобрёхах.



-Па, а расскажи сказку. – взмолился Сашка, высунувшись из-под одеяла.-И пострашней!
-Поздно уже. Ну, да ладно!
В стародавние времена, когда на Земле еще паслись мамонты, жило-было одно племя. Прозичами звались. Они охотились, собирали грибы и ягоды. Как все остальные племена. Но был у этого народа один великий талант – они умели слагать стихи и песни, и сочинять красивые, мудрые истории. Другие племена нередко приглашали прозичей к себе на праздники, и частенько приходили вечерами к ним на огонёк. Послушать чего-нибудь душевного, чтоб поплакать и посмеяться. Или просто, о жизни задуматься. Умели прозичи душу разбередить.
А всё потому, что была у этого племени своя тайна. Высоко в горах, на плато, жил конь. Не простой, с крыльями. Не белый, не серый. Даже не рыжий. Пегий какой-то. Его так и звали.
Так вот, раз в год, по весне, прозичи приносили Пегому своих младенцев. Бывало, пока женщина расчесывают ему гриву, лизнет он пару раз ребенка своим шершавым языком. Заплачет малыш, но уже как-то по-особенному. Так, что всем вокруг плакать хочется. Или засмеётся, вызывая улыбку у всех вокруг.
Но наступили однажды, трудные времена. Сначала были ливни, а потом засуха. Все растения погнили да посохли, а звери ушли, которые не погибли. Что делать? Нашлись два умника в племени. Одного звали Кравою, а второго Чукерсом. Поднялись они высоко в горы и убили Пегого. Ели прозичи мясо и радовались. Теперь точно выживут! Особо вкусными были крылышки. Правда, не всем достались... Зато тех, кому перепало, сразу потянуло оды декламировать. А уж сколько песен сочинили в честь спасителей! Хотели им даже памятник поставить, при жизни. Да почему-то не вышло. Сколько не бился их главный скульптор, Цертелик, не вмещаются двое на один постамент. Вот он и слепил одного. Идола какого-то. Подумали прозичи, и решили идола оставить. Назвали его Прозырем Великим, и давай ему молиться, и скрижали со своими текстами к его ногам тащить.
И всё бы ничего... Только вот беда. Появилась у них болезнь. Страшная и непонятная. А главное, заразная. Выйдет иной прозич к костру и говорит-говорит, поёт-поёт... Слова, вроде, красивые, и к месту, а не трогает никого. Впустую воздух сотрясает. Начали прозичи пустобрёхов из племени выгонять, чтобы авторитет племени, значит, не подрывали. Однако, болезнь на то и болезнь, что никого не щадит, ни малого, ни старого.
С молодыми-то проще, вытолкали пустобрёха из племени вся недолга! А стариков в племени уважали. Не трогали. Даже в ладоши хлопали в знак одобрения. Пусть, мол, плетет, что хочет, сколько ему осталось. Вот только много их было, больных стариков-то… А молодые-то пустобрёхи, не будь дураками, под их крыло и прибились. Что тут началось! Что не ляпнут, от восторга пляшут, друг друга на руках носят, и бегут к Цертелику бюст гению заказывать! Понаставили их вокруг, не пройти,не проехать! Птичкам бедным и нагадить уже некуда, как ни летай, а в гения попадешь.
Хотели здоровые прозичи их уму-разуму поучить. Дескать, не ваше это...Вам бы лучше помидоры выращивать, все больше толку.
Как возопили больные:"А вы кто такие? Вам ли нас судить? У нас каждый пацан в день по роману на скале выцарапывает, а вы одну повесть по пять лет долбите, всё слова нужные подбираете! И тот с ошибками и без интервала после запятой, корректоры из-за вас все зубила поломали! Шли бы вы, графоманы-бездари!"
Хотели им здоровые прозичи возразить, что чужую душу только нужным словом и зацепишь, да находится оно не сразу. Да передумали – толку-то… Вещички собрали, косточки Пегого, те, что нашли, в тряпицу завернули, и потопали другие места искать. На другие берега жить подались…
-А больные?- спросил Сашка.
-Эти и сейчас друг друга восхваляют. Пьедестал сделали и по очереди на нем стоят. Он у них рейтингом называется.
-И никого не боятся?
-А кого им боятся? Правда, племя издатичей они очень не любят. Ненавидят просто. А еще, говорят, живут где-то критичи. Они, вроде, могли бы их вылечить. Хотя, болезнь слишком уж запущена. Да и лечиться они не хотят, им и так хорошо! Спи, блин, час ночи уже!



Николай Поляков. Павлодар.
Lister

Lister18 апреля 2011 17:28

Про быдло вокруг нас.

Я завернул во двор и остановил машину у знакомого подъезда. Давно здесь не был. Те же облезлые лавочки у подъезда. Старые качели. Березы в палисаднике под окном. Даже лужа возле сараев – и та на месте. Ничего не изменилось. Тьфу! Как они здесь живут?

- Хорошая машина, ага!
Даже вздрогнул от неожиданности. Обращавшийся ко мне бродяга симпатий не вызвал. Откуда он вынырнул?
- У братухи моего еще лучше, ага! Знаешь моего братуху?
Я презрительно глянул на обладателя «братухи»-автовладельца. Невысокий, одетый не совсем уж по-бомжовски, но явно в вещи с чужого плеча, постарше меня на несколько лет, он стоял и улыбался во весь рот. Придурок какой-то.
- Не знаю я твоего братуху и тебя знать не хочу. Пошел отсюда, бомжара! Развелось вас, дармоедов…
Мужик как-то странно посмотрел и вдруг заплакал совсем как ребенок. Идиот, точно.
- Брат мой приедет! Вот увидишь, ага… Вы все увидите!
Блин, только этого мне не хватало!
- Митяня, успокойся! Серега, привет. Заходи, подымайся в квартиру, - услышал я знакомый голос дядьки.
Ну, хорошо хоть Николай вышел. Вовремя.
- Здорово, Коля. Что это за фигня? Кто такой? Я его вообще не трогал.
- Ничего, все нормально. Проходи – говорю, не обращай внимания. Митяня, не плачь. На, тебе двадцать рублей – пойди купи себе что-нибудь.
Бомжара перестал плакать и радостно схватил протянутые деньги.
- Пойдем, Серега. Давно ты не приезжал. Видишь, повод какой хреновый …
Мы поднялись в квартиру на втором этаже. Я переступил порог и почувствовал знакомый запах детства.
Здесь жила моя бабушка. Когда родители уезжали в командировку, отправляли меня к ней. Бабушка жила одна с тех пор, как умер дед. Я был единственный внук, бабуля меня обожала и баловала, как могла. Теперь её нет. В наследство отписала мне эту двушку в хрущевке. Только вот Николай и жена его – Светка…
Николай, вообще-то – мой дядька, младший брат матери. Но я не привык называть его «дядей». Николай, Коля – все так называли и я привык. А он относился к этому без претензий.
Николай раньше работал шахтером, где-то в Читинской области. Помню, хорошие бабки заколачивал в советские времена. Приезжал в отпуск с женой Светкой, оба нарядные, привозили кучу подарков матери, нам. Бабушка очень гордилась им, жалела, что так и не родили ей наследников. Говорили – Светка однажды застудилась сильно на работе. Из-за этого и не могла.
Николай устроился на шахту сразу после армии – дружок сманил разговорами о длинном рубле. Сам-то потом уехал через год, а Коля остался надолго. Стал бригадиром, вступил в партию, даже орден получил. В газете про него писали, помню – бабушка с гордостью показывала соседям статью в «Труде» с фотографией сына.
Николай со Светланой собирались перебраться на Кубань, поближе к матери, к родне. Денег копили на дом. К тому же здоровье давало знать о себе – Коля заработал инвалидность. Какая-то там болезнь у шахтеров профессиональная от отбойного молотка, что-то с вибрацией связано. Ему теперь каждый год месяц в санатории положено бесплатно. Потом эта авария в шахте. Тогда они и решили окончательно вернуться. Приехали, купили машину – «Волгу». Оставались деньги на покупку дома. Мои родители посоветовали присмотреть жилье у моря, в Геленджике. У отца там были знакомые, вот и поехали тогда вчетвером – Николай со Светой и мои мать с отцом. Отец, уезжая, смеялся: « Вот, Серега! Будет теперь и у нас родня на море!»
Они не доехали. Водитель встречного «Камаза» заснул за рулем. Мои родители погибли сразу. У Светланы – перелом позвоночника. Николай кучу денег ухлопал на врачей. А тут еще перестройка грянула, оставшиеся деньги превратились в пыль. О доме у моря пришлось забыть навсегда. Вот и остались жить у бабушки. Стахановец с женой в инвалидной коляске.
После смерти родителей я редко приезжал сюда. Раздражать меня стал Николай. Не знаю – может обида у меня осталась за родителей. Но он свою вину чувствовал, это точно.
Нет, думаю – не это. Раздражало отношение его к жизни. Быдляческое какое-то. Сто раз с ним спорил по этому поводу – бесполезно. Опустил ручонки, работает на стройке, Светку свою катает туда-сюда. Ни к чему не стремится больше, всем доволен, все устраивает. Всё пытаются ребенка взять в детдоме. Да кто им даст его? Зарплата нищенская, пенсия за инвалидность. Квартирка только вот эта. Правда, и она теперь моя. По документам все права только у меня – бабушка при жизни так решила. Я ж не виноват.
Конечно, я не зверь. Не выгоню на улицу. Но и дарить не собираюсь. Квартира денег стоит. Дом хоть и не новый, но в центре – строительные компании давно кружат вокруг. Хорошие бабки дают. Почти все жильцы согласны. А им со Светкой и в коммуналку какую-нибудь переехать можно. Им-то все равно где жить, по большому счету. Да и вообще – что я должен за них беспокоиться, если сами за себя не беспокоятся? Терпеть не могу людей, которые зарабатывают меньше трешки баксов в месяц и считают что это нормально. Не понимаю их. Ну что ты за мужик? Подними жопу, заработай. Отними, в конце концов. Жизнь такая. Жестче надо быть. Зарабатывать надо, крутиться, а не сидеть возле жены.
Я же кручусь? Не женат – не до этого пока. И дети – что нищету плодить? Зато все нормально у меня – работа, машина, квартира в Москве…
- Ты чай какой будешь, Серёж? Черный или зеленый? – прервал мои мысли Николай, - Светлана отдыхает, давай потише.
- А? Давай зеленый…
- Зеленый, так зеленый. Чего на похороны не приехал? Всё дела?
- Дела. Да и не люблю я подобные мероприятия. Не знаю как вести себя. Неуютно и фальшиво всё как-то. Все плачут. Особенно бабки – как-то по-деловому, профессионально, вроде деньги отрабатывают. Как проститутки на заднем сиденье в машине, без души.
- Хм… Ну ты сравнил! Проститутки… Совсем ты там в своей Москве…
- Что в Москве? Опять начинаешь? Думаешь, там мне с неба всё падает? Просто так деньги дают, как ты этому чумазому сявке сейчас?
- Не надо так. Это Митяня. Он… Ну, как сказать? Светка говорит – блаженный он. Жаль его.
- «Блаженный»… Да быдло он! Обыкновенное русское быдло, которое ничего в жизни не хочет, только бухать! Чего жалеть таких? Кто им виноват?
- Слушай, Серега, - Николай разгладил ладонью лежащий на столе «АиФ», - ну откуда в тебе это? «Быдло»... Это люди, Сережа. Давно сам элитой стал? Почему у тебя одни деньги в голове? Считаешь, только деньги в жизни важны?
- Ха! Опять нищебродские разговорчики про моральные ценности… Ну, а что важно, по-твоему?
- Семья важна. Дети. Люди важны, Серега.
- Это люди? Да ну тебя, что с тобой разговаривать? Бесполезно. Что с квартирой решать будем?
- С квартирой? А что решать? Ты – хозяин теперь, ты и решай.
- Короче, Николай. Ты там не подумай чего… Мне сейчас очень нужны бабки. Месяц вам на подготовку к переезду. Я сам подыщу варианты. Приеду – обсудим. Пока.
Николай даже не глянул мне вслед.
Я приехал месяца через полтора.
Николай сидел на кухне перед початой бутылкой водки. Я поздоровался и положил на стол несколько листов с вариантами по жилью.
- Тут ваши ребята-риэлторы вариантики подобрали – глянь на досуге. Бухаешь? Спаивают народ жиды-демократы? Гы-гы. Или праздник какой?
- Да какой там праздник… Ты что-то как не приедешь, так… Митяню сегодня похоронили. Я не ходил, так вот – помянуть решил.
- Митяню? Это какого? Бродягу того, что я в прошлый раз встретил? А что с ним – на работе надорвался? Ха-ха!
- Нет, - Николай как будто не заметил моего юмора, - Убили его. Забили до смерти. Может – менты, а может – малолетки безбашенные. Кому мешал?...
- Коль, я с тебя поражаюсь. Ты взрослый человек вроде. Вот что ты жалеешь быдло всякое? Они сами выбирают такую жизнь, их не переделать. Им нравится так жить, и ничего ты с ними не сделаешь. Никто же не заставляет их валяться под забором, бухать, никто водку им в рот не заливает. Что их жалеть?
- Не знаю. Только вчера как узнал про Митяню, такой ком к горлу подкатил… Чуть не расплакался, представляешь? Мать хоронил, не так было. Все-таки восемьдесят семь ей было – пожила. А тут… Да ты что, не помнишь его, Митяню? Должен помнить. Он в шестнадцатом доме жил. Брат у него еще старший – Сева. В Питере врач. Митька хороший парень был. В армии с ним что-то случилось. Не знаю, но комиссовали его через год. Может – били, может – еще что. Но он безобидный был. Не псих, нет. В дурку не брали – сказали, что номальный. Странный только. Беззащитный, как ребенок. Выпивать стал, да. Но, не то чтобы совсем уж – мать не позволяла. А когда три года назад тёть Лена – мать его, померла, приехал Севка. Продал квартиру, а Митяня на улице остался. Так и жил – ночевал в подъездах, на чердаках, питался тем, что люди дадут. Я ему шмотки свои старые давал. Он всем твердил: «Скоро приедет мой братуха, увидите! Заберет меня в Питер, ага.» Не мог поверить, что родной брат его так кинул. А тот… Даже на похороны не приехал. Я телеграмму давал… Собрались люди, похоронили… Да неужели не помнишь его?
Я вспомнил. Конечно. Митя. Дима.
Я тогда совсем пацаном был – лет шесть. Мы с местными ребятами зимой пошли на карьер. Раньше там, кажется, глину добывали или еще что. Подземные воды затопили карьер и получилось небольшое ,но довольно глубокое озеро. Я тогда, чтобы не показаться трусом, первым ступил на лёд и сразу провалился. Пытался выбраться, ломая тонкий лед и с перепугу отплывая еще дальше от скользкого берега. Дружки мои испугались и бросились бежать прочь. Мне повезло, что навстречу им попался Дима. Он меня и спас. Помню, как он вытащил меня и, улыбаясь, кутал в свою телогрейку: «Что, накупался, ага? Дома-то влетит! Водолаз…» Он меня потом так и называл – «водолаз». Пока в армию не ушел.
- Да… Так что с квартирой, Серега? Когда съезжать?
- Что? А… - я взял со стола листы с адресами и порвал, - Ты прости меня, Коля. За всё…
Я налил водки себе и ему. Почти по полстакана.
- Давай лучше выпьем. За Митяню. За бабушку. За родителей моих. За нас с тобой.
- Давай лучше за людей выпьем, Серёжа.
И мы выпили. За людей.
Не чокаясь.
© Геннадий Диденко

Авто

Авто18 апреля 2011 17:57

Спасибо Листер.

Авто

Авто19 апреля 2011 20:04

немножко прикольного



История такая. Давно было это, до перестройки… Летом студенты
в стройотрядах работали… А мы хуже? Мы тоже в одном провинциальном
городке работали. Был среди нас товарищ – Шура. Телом - бел, волосом -
рыж, рожей - конопат, весом – центнер с гаком. Умел водку пить винтом
из горла. Делал это ловко, но, надо признать, не злоупотреблял.
Хотя, чтоб повеселиться, как всем – приходилось Шуре напрягаться.
Проще сказать – спиртного, что закупали вскладчину, ему не хватало.
Не весело было. Закупал он, как водится, отдельно от всех пару-тройку
бутылочек бормотушки, не спеша выпивал парочку перед ужином, а затем
принимал участие в общей тусовке, веселился и оттягивался. А когда
чуял, что организм (весом в центнер с гаком) справился с залитым
в него алкоголем, то отходил в сторонку, высасывал третью бутылочку
бормотушки и веселился далее.
На очередной попойке красны девицы на нем повисли: “А покажи, да
покажи, как ты бутылку водки можешь из горла на раз заглотить”. Он
отнекивался как мог. Говорит: “Не хочу я сразу эдак, хочу веселиться
вместе со всеми”. Но девицы были настырны, а, как утверждала Нани
Брегвадзе (лицо, кстати сказать, кавказской национальности),
ЕСЛИ ЖЕНЩИНА ПРОСИТ…
В общем, залил Шура бутылку водки в себя через горло и, под аплодисменты
девиц, сдулся… Сидит, такой мягкий, самодостаточный, на внешние запросы
не отвечает. Спит, в общем. Девицы, как-то, сразу утратили к нему
интерес.
А народ разгулялся, и решил рвануть на танцы в этот самый городок,
благо и недалеко. Решено – сделано. Все ушли, оставили только
недвижимый организм весом в центнер с лишним.
Организм пришел в себя примерно через час, и, как только в сознании
утвердился, понял, что народ ушел в город. Ну и организм решил
увеселенье продолжить. Прихватил он свою запасную бутылочку бормотушки
и – двинулся в город.
Но, беда приключилась. Выходя из вагончика Шура оступился и уронил
свое бело тело на землю. Одежда, знамо дело, испачкалась. Ну, поскольку
Шура уже при памяти пребывал, решил он это исправить и грязь отскрести
и даже подсмыть.
А в умывальниках, которые прямо рядом и висели – четыре их было – вода
кончилась. В трех, в тех, что вода была. А в четвертом вода
не кончилась. Хотя, там воды и не бывало. Там был керосин, мы им руки
от мазуты отмывали. А Шуре в тот момент это как-то в голову не пришло.
Течет, и - хорошо. В общем, он при пособстве керосину себя в порядок
привел и зашагал в город.
А в городе – танцы… Музыка местная гремит, мужики девок щупають,
то есть – танцуют с ними, в общем – все культурно отдыхают.
Мы тоже там стоим, за своими девками приглядываем, чтоб никто
не забидел. А девки наши куражатся – крутят головы местному населению.
Стоим мы так – вдруг чуем: КЕРОСИНОМ пахнет! И сильно этак пахнет,
аж мочи нет. И видим мы, что источник этого мерзкого запаху – Шура!
И что Шура, сам того нисколько не стесняясь, танцует с какой-то местной
барышней в общем коллективе танцующих. И танцует, понимаешь, на полном
контакте, поглаживая свою партнершу по заднице, а сам при этом
пованивает как керосинная лавка. А местная барышня глядит на Шуру
горящими глазами с нескрываемым интересом, и на запах керосина как-то
не очень обращает внимание.
Тут танец кончился, Шура галантно помуслил даме ручку и направился
к нам. Тут уж совсем невмочь стало керосин нюхать. А Шура, как ни
в чем не бывало подруливает к нам и спрашивает, нету ли у нас желания
бормотушкой настроение приподнять. После таких его слов показалось
нам, что керосином он стал пахнуть меньше, или запах керосина как-то
стал приятнее. Понятное дело, на его предложение мы с радостью
согласились. И тут…
Тут Шура запихивает свою ручищу к себе в штаны (за пояс) и извлекает
оттуда (из паховой области) – Бутылку Бормотушки, в стеклянной посуде
емкостью 0,7 литра!
Вот тут мы и поняли, что местной барышне действительно было наплевать
на запах керосина. Наверное у нее никогда в жизни не было кавалера
с таким либидо…


Доктор Джонс
Авто
2011-04-19 20:04:53
Авто

Авто 8 мая 2011 23:06

"Принеси мне голову Прекрасного принца", Роджер Желязны, Роберт Шекли:

...Аззи убедился, что чертенята стали работать как следует. До конца смены оставалось только двести часов (в преисподней дни тянутся долго); тогда можно будет поспать часа три, а потом снова приниматься за работу. Аззи уже шагнул назад, намереваясь вернуться в то сравнительно уютное местечко, которое только что пришлось покинуть, как его остановил гонец.
- Не ты ли - тот демон, кто отвечает за эту преисподнюю?
Гонцом оказался злой дух африт с фиолетовыми крыльями. Как и многие другие завсегдатаи базаров древнего Багдада, он теперь служил курьером, потому что дьявольским силам Верхней палаты нравились их нарядно раскрашенные тюрбаны.
- Я - Аззи Эльбуб. И именно я отвечаю за этот отдел преисподней.
- Значит, ты мне и нужен, - с этими словами африт вручил Аззи асбестовый документ, испещренный огненными письменами.
Аззи сначала натянул перчатки и только после этого взял документ. Такие приказы могли исходить лишь от Верховного совета адского правосудия....



...Заговорили, стараясь перекричать друг друга, и другие члены Верховного совета, потому что демоны очень любят спорить о том, кто лучше понимает Зло, кто лучше всех выражает Зло и, следовательно, кто из них хуже всех.
Однако к этому времени к Аззи вернулось самообладание. Он понял, что демоны-лорды скоро переключат свое внимание на него, и поспешил опередить события, заранее сказав несколько слов в свою защиту.
- Джентльмены, - начал Аззи, - я очень сожалею, что стал невольной причиной таких горячих споров. Я никогда бы не позволил себе врываться к вам, если бы у меня не было для вас срочного сообщения.
- Действительно, - сказал Белиал, - так почему же ты пришел? Я обратил внимание, что ты не принес с собой подарков, как это у нас принято. Что же ты хочешь нам сказать?
- Верно, - продолжал Аззи, - я пришел без подарков. Приношу свои извинения, всему виной спешка. Но у меня есть для вас нечто более важное.
Аззи замолчал. Врожденная любовь к театральности подсказывала ему, что в этот момент лучше ненадолго прервать свой монолог.
Демоны-лорды тоже кое-что понимали в искусстве театра. Они не сводили с Аззи обвиняющих взглядов и молчали. Аззи казалось, что так прошла целая вечность. Наконец Бельфегор, который уже давно мечтал о перерыве, чтобы хоть немного подремать, сказал:
- Ну хорошо, будь ты проклят, так что же такое ты принес, что дороже подарков?
Осипшим от волнения, негромким голосом Аззи ответил:
- Джентльмены, я принес то, что дороже всего на свете, - идею.....


... Аззи подошел к двери и откинул массивные задвижки, выкованные из дважды закаленной стали. На пороге стоял гость - высокое, ослепительно белое человекоподобное существо в снежно-белых доспехах и горностаевой мантии. Голову венчал простой золотой шлем с голубиными крыльями по бокам. Незнакомца - с крупными правильными чертами лица и большими голубыми глазами - можно было назвать красивым, но его красота казалась почему-то безжизненной и бесцветной.
- Добрый вечера - сказал гость. - Кажется, я попал по адресу. Резиденция демона Аззи Эльбуба, не так ли?
- В этом ты прав, - ответил Аззи, - однако я тебя не приглашал. Как ты осмелился вторгаться в мой дом, когда я отдыхаю?
- Я искренне сожалею, что пришлось нарушить ваш покой, но мне было приказано явиться сюда как можно быстрее.
- Кем приказано?
- Руководством Комитета по подготовке к Турниру в честь тысячелетия сил Света.
- Так ты послан силами Света?
- Да. Вот мои верительные грамоты, - с этими словами гость вручил Аззи свиток, перевязанный розовой лентой.
Аззи развернул его. Трудночитаемым готическим шрифтом Комитет извещал, что предъявителю сего, Бабриэлю, ангелу второй гильдии сил Света, настоящим предоставляется право посещать все места под солнцем по своему усмотрению и наблюдать за всеми событиями, привлекшими его внимание, и что это право в первую очередь распространяется на демона Аззи Эльбуба, к которому предъявитель сего направлен в качестве наблюдателя.
Аззи смерил незваного гостя возмущенным взглядом.
- По какому праву силы Света тебя прислали? Все, что здесь совершается, дело сил Тьмы, и противная сторона не вправе вмешиваться в наши действия.
- Уверяю вас, у меня нет намерений вмешиваться в ваши дела. Позвольте войти и объяснить подробнее причину моего появления?....


Весь роман например здесь.

Lister

Lister29 июня 2011 15:58

Брат
- Давай тащи, че нашел там?
- Во, смари, Андрюх, какая штука! Пойдет? Ну как стену ее щас поставим, пойдет же?
- Ага. Ща попробуем. Должна как раз подойти.
Штаб почти готов. Конструкция была нехитрая: вокруг трех близко стоящих друг к другу тонкоствольных деревьев Андрей и Серега выстраивали стенки из всего, что удавалось добыть. А добыть удавалось в основном картонные коробки. Материал был что надо: гибкий и легкий, так что выстраивать стены штаба было удобно, картонки пытались скреплять так же любыми подручными средствами, но удобнее всего было «сшивать» их тонкой проволокой, которую Андрей стащил у отца из сундучка с инструментами. Он предполагал, что за такое могло и влететь слегонца, но идея построить с Серегой штаб того стоила. Они провозились над своим детищем почти весь день.
Солнце клонилось к закату, жаркий и шумный летний день превращался в теплый и мягкий вечер. Кроны высоких деревьев слегка шелестели, их то и дело взъерошивали слабенькие порывы ветерка. Штаб получился – не наглядеться. Уставшие, но довольные мальчики сидели внутри и болтали.
- Я, когда вырасту, тачку себе куплю быструю, такая черная, с желтыми полосками будет. Я тебе покажу потом, у меня на фантике от жвачки лежит в тумбочке дома. Их там много всяких, но эта самая классная!
- Ну и че? Я тоже куплю, только красную, яркую, гоночную такую тоже.
Разговор был прерван криком матери с балкона.
- Андрей! Домой! Поздно уже! И Сережа пусть идет к нам, теть Лена у нас тут сидит!
Мальчики тяжело вздохнули, посмотрели на свой штаб – свое детище, мысленно попрощались (местная шпана легко могла разнести все это до утра. Просто так.) и, шаркая, поплелись домой.
……………………………………………………………………………………………..
- Блять, как бы не отчислили…
- Да ладно, Серег, прорвешься, че у тебя первая сессия что ли такая? Ты уже 4 их каким-то макаром сдал, выпутаешься. Хотя ты придурок, конечно, ничему тебя жизнь не учит.
Андрей щурился, яркое солнце, отражавшееся от снега, лезло в глаза. Они стояли возле института и курили.
- Вот только не надо моралей! Ну молодец, что отличник, гордость родителей. Меня вообще не прет эта учеба. Ну не мое это, Андрюх, прям вообще не мое, не лезет. Хотя мамку жалко, на нервах вся тоже с моей этой учебой.
- Вот ты поэтому и завязывай. Давай, короче, бери себя в руки, долги досдай, а в следующем семестре я за тебя возьмусь, лентяй!
- Бля… В школу охота, да, Андрюх? Там все как-то проще было с этим делом…
- Какая школа? Тебе еще взрослеть и тачку покупать! Как на фантике! Когда уже покатаешь-то?
- Да иди ты… Издевается он… Лучший друг…
И Серега шутливо заехал Андрею по плечу, встав в боксерскую стойку и комично прыгая, пытаясь изобразить перемещения профессионала на ринге. Надурачившись, они пошли ко входу в институт.
…………………………………………………………………………………………….
Около клуба было довольно много народу, прохожие и вышедшие из клуба наблюдали, не вмешиваясь. Кто-то снимал на мобильник.
- Ах ты мудак! Ты куда, блять, собрался! Стой, блять!
- Слышь, Серег, не надо, хватит, пошли, пошли!
- Да я щас наваляю этому уроду, Андрюх! Слышь ты, мудила, иди сюда, ты че на моего друга кидаешься, барбос?
- Да все, все, охолонись, не надо, я в порядке… Пошли домой.
- Ни хера себе в порядке! Стой, Андрюх, стой, дай посмотрю, че там. Блять, да он тебе бровь рассек!
- Нехер к бабам чужим лезть! Объясни своему другу, пусть идет себе телку найдет, к ней под юбку лезет! – срывал глотку молодой да резвый, которого пытались удержать его друзья.
- Все, Серег, пошли, нормально, я ему тоже неплохо заехал, зубы чинить придется…
Рассветало. Они шли домой, травили какие-то истории и просто болтали ни о чем.
- А че стряслось-то, Андрей, я че-то так и не понял. Вышел, смотрю: этот хер на тебя бросается…
- Да к девке полез к одной, ну там танцевала она, я ее приобнять немного хотел. Ну я ж не знал, что она тут с парнем! А она и не говорит ниче, язык вообще не ворочается. И тут этот нарисовался, типа, че ты к моей девушке лезешь… Слово за слово, вышли «поговорить», он мне с лету в бровь зарядил, аж звезды полетели…
- Блять, вот зря ты меня удержал, я б этому козлу за тебя яйца-то оторвал…
- Да ладно, брат, в порядке все. Спасибо тебе.
………………………………………………………………………………………………
- Ты какой-то нерадостный, Андрюх. И бледный.
- Да на работе запары сегодня, еще Танька беременная, сам понимаешь, загоны всякие, как у них в таком состоянии бывает… Спасибо, вытащил хоть пива выпить.
Андрей потрепал друга по плечу. Они сидели в маленьком баре в центре города, потягивая темное бархатное пиво. Уставшие, расслабленные.
- Ты кого хочешь-то? Пацана?
- Ну так-то пацана хочу, конечно. Но с другой стороны, Серег, будет доченька, тоже ведь любить буду. Может, еще сильнее, чем пацана. Жена уже на седьмом, а я, кажется, только сейчас более или менее стал постепенно осознавать, что скоро отцом стану.
- Ну и как?
- Честно? Страшно. Че ты лыбишься, правда страшно.
- Да ладно, из тебя выйдет отец что надо!
- А сам-то что? Тебе уже 27 стукнет скоро, семью еще не хочется?
- Да ну ты меня знаешь… Меня к сорока бы под венец кто затащил, не говоря уже о детях.
- Даааа, ты знатный распиздяй!
- Мастер спорта международного класса по распиздяству!
…………………………………………………………………………………………….
- Алло, мам? Мам, Андрей в больнице. Ты теть Наде не говори пока, ладно? Я не знаю еще ничего, не говорят, там обследования какие-то, результатов еще нет, диагноза нет… Ну ты не говори ей, ага? Ей же нельзя переживать. Да все в порядке будет, это ж Андрюха, он же здоров как бык! Сейчас результаты будут, таблеток попьет, да выздоровеет. Ну все, давай, пока, я побежал.
………………………………………………………………………………………………
- Сереж, что делать? Что делать теперь?
Серега гладил Таню по голове, она всхлипывала, прятала зареванное лицо у него на груди и спрашивала периодически «Что делать?». С маленьким Вовкой сидела мама Тани, а Таня с Серегой практически поселились в больнице.
У Андрея развилась хроническая болезнь почек. Лечение уже не помогало, его состояние постепенно ухудшалось. Скоро почки откажут совсем, говорили врачи. Что потом? Трансплантация могла спасти положение. Сергей сдал все необходимые анализы. Он мог стать донором для Андрея.
Андрей угасал на глазах, но до последнего не соглашался. Чего стоило Тане и Сереге уговорить его – отдельная история.
В день операции Сергей не находил себе места.
- А что, если не приживется, или что там еще может с ней случиться, - думал он. – Что, если я не смогу ему помочь? Держись, братуха, нам сдаваться рано, мы еще горы свернем…
………………………………………………………………………………………………
Голос врача доносился как из другого мира.
- Пока что все идет нормально, но окончательно сказать сможем только спустя некоторое время, так сразу организм может не среагировать на трансплантацию чужого органа.
Андрей приходил в себя после наркоза. В голове шумело, перед глазами плыло, дико тянуло блевать. Язык был как чужой, лежал себе раздутым мешком во рту и мешался, так он это ощущал.
…………………………………………………………………………………………………….
Открылась дверь палаты, Таня, зареванная, бросилась к койке.
- Андрюша! Как ты? Дорогой, родненький мой…
- Да ниче, Тань, нормально уже, отходняк был жестокий… Болит только, не шевельнуться… Ну что ты, глупенькая, хватит уже слезы лить, все в порядке теперь будет, не реви, родная… Как там братуха? Надеюсь, его не так потрепало?
- Андрюш, прости, родной, прости… Он из наркоза не вышел, Андрей, они его не вытащили, - запинаясь и гладя Андрея по голове, говорила Таня. Она говорила что-то еще, говорила и говорила, но голова будто налилась горячим свинцом, он просто вытекал из ушей, искажая ее слова, заливая шею, так что стало трудно дышать, лился на грудь, обжигая кожу, прожигая плоть, подбираясь к сердцу.
………………………………………………………………………………………………
Андрей убрал с холодного камня увядшие цветы, положил на их место свежие. Налил в стакан водки, сверху корочку черного хлеба, поставил рядом. Прикурил сигарету и воткнул ее фильтром в снег.
- Спасибо, Серег. Спасибо тебе, брат. Я за двоих жить буду, я тебе обещаю.
Перед тем, как уходить, Андрей достал из кармана куртки маленькую бумажку. Положил на могилу. Чтоб не снесло ветром, придавил камнем. Это был мятый фантик от жевательной резинки. На нем красовался спортивный ярко-красный кабриолет.
© Пейсака

Авто

Авто29 июня 2011 16:14

Счастливый день.


Лет двадцать тому назад в нашем доме жил веселый матершинник дядя Боря – маленький, худенький старичок, царствие ему небесное. Все мы любили дядю Борю и просили, согласно своему возрасту - кто прикурить, а кто помочь натянуть тугой лук. Старик целыми днями с беломориной в зубах сидел на специальной табуреточке у подъезда и заигрывал со всеми проходящими девчонками, от пяти - до восьмидесяти лет...
Хоть был он свой в доску, но наверное месяца два после 9-го мая, мы называли дядю Борю исключительно на «вы», уж очень сильное впечатление производили на окружающих его ордена в День Победы, их было так много, что с лихвой хватило бы на четверых...
В войну дядя Боря был летчиком.
Однажды я, выйдя из подъезда, присел на ступеньку и разговорился с ним о жизни. Что, спрашиваю, для тебя было самым страшным за четыре года...? Вопрос дурацкий, но старик ответил без раздумья:
- У меня был друг Васька, мы дружили еще с авиационного училища, вместе и воевали. Целый год друг другу хвосты прикрывали. В общем, были как братья, пока один с задания не вернется, другой не спит и даже есть не садится...
Тут у дяди Бори слезы закололи глаза, он зажмурился и сердито сказал:
- Да ну тебя на хер с твоими вопросами! (изучив свои отремонтированные проволокой очки, дядя Боря продолжил) Ну слушай дальше говнюк, раз спросил. Это был 42-й год, к нам для разноса прилетел сам Жуков. Построил полк, долго орал, что все мы гады, предатели и трусы (никто вообще не понимал чем мы провинились перед ним, а спросить не решились... видимо, что-то не сошлось на его генштабных макетах...)
Наш полковник, стоя по стойке смирно, даже пукнуть боялся в сторону маршала...
В конце концов, Жуков прошелся вдоль строя и выбрал двоих из нас, видимо кто рожей не понравился. В тот же день они были расстреляны. Среди них и друг Васька...
У старичка задрожали губы, и пепел с папиросы посыпался на штаны...
Мне не хотелось оставлять деда в таком состоянии, надо было как-то выруливать на что-то веселое и я спросил:
- Дядя Боря, ты лучше расскажи, какой у тебя на войне был самый счастливый день...?
- Ну, ты что-то спросишь, как в воду пернешь... Что на войне может быть счастливого, кроме дня победы!!? А хотя подожди, вру, был один счастливый денек, даже не денек, а час всего...
Это уже в 43-м на Кавказе, я тогда после ранения больше не мог быть истребителем и летал на транспортниках. Сбрасывал в горах с парашютами провизию и боеприпасы.
Вызывают меня в штаб фронта и приказывают слетать с одним генералом на передовую и назад. Я признаться никогда до этого генералов не возил и говорю: «У меня же там срач, куда я его посажу? Нас в кабине и так двое, а в грузовом отсеке даже скамеечка отодрана, да и грязно там...»
Но приказ – есть приказ, загрузили ко мне генерала с адъютантом прямо на пол, только тулупы им подстелили. Смотрю вместе с ними, солдаты загружают какие-то ящики, спрашиваю: «Что за груз?», отвечают: «Не вашего ума дело, товарищ летчик...»
Взлетели. Время в пути чуть больше часа. Вдруг штурман мне и говорит: «Борис, ты не чувствуешь странный запах, как будто клубникой пахнет, или цветами?». Какая, говорю клубника, для клубники не сезон, наверно генерал там яблоки херачит...
Тут мы и зачастили от кабины до хвоста с гаечными ключами, вроде бы по делу, а сами смотрели и глазам не верили. Чего только не жрал генерал с адъютантом, тут тебе и клубника и арбуз и виноград и даже какие-то африканские фрукты, которых ни до, ни после я в жизни не видел. Потом перешли к американским консервам: крабы, хренабы, икра черная и красная, паштеты, колбасы, про шоколад вообще молчу...
И самое противное, что эти все жрут, а летчикам и по бутерброду не предложат. Мы конечно не голодные, были у нас и тушенка и сухари, но обидно как-то...
Садимся, генерал вылез из самолета на аэродром, пять минут поговорил с встречающими и тут же полез обратно. Видимо он и прилетал, чтоб в личном деле появилась запись, что, мол бывал на передовой...
Взлетели, эти снова принялись пить и жрать. Вдруг откуда не ждали, нас начинают обстреливать с земли и мы со штурманом слышим, что очень даже попадают... Обстрел кончился, штурман пошел посмотреть не обосрался ли наш генерал, заходит и видит, что в обшивке несколько сквозных дыр от пуль а генерал с капитаном сидят в обнимку. Оба мертвые.
И вот тут начался наш со штурманом самый счастливый день во всей войне...
Чего мы только не попробовали за этот час, на земле ведь генеральскую жратву все равно отберут. Прилетели чуть живые, как два барабана. Еле самолет посадили...
...Много ли человеку для счастья надо...?



Lister

Lister11 июля 2011 10:39

Вика

Первый раз я ей позвонил пьяным.

Мы так развлекались: забирались ночью в вахтёрскую комнату общежития и названивали по произвольно выбранным московским, почему-то, телефонам – восемь, ноль девяносто пять, - а потом первые три цифры из шаболовских номеров, они были привычнее и мелькали в конце каждой программы на ТВ. Последние цифры выбирались путём подставления серии паспорта или чего-то похожего. Кто-нибудь накручивал наборный диск, остальные заранее хихикали и цыкали друг на друга – клиента нельзя было спугнуть.
Представлялись мы обычно какой-нибудь звучной компанией, а поводом для звонка называли социологический опрос. А дальше – как повезёт с собеседником и насколько хватит терпения не захохотать от собственных вопросов. Вопросы выбирались откровенно пошлые, но собеседники велись и отвечали всерьёз.
Её я спросил о количестве половых партнёров и ещё о чём-то похожем. Нас тогда было двое в вахтёрской – наутро предстояли экзамены и только таким лоботрясам как я было наплевать на подготовку и на лихорадочное написание «шпор». До того мы уже обхихикали какого-то столичного толстяка с сотней килограммов живого веса (мне почему-то понравилась эта его фраза про живой вес – и я не успел задать других вопросов, рассмеявшись и сбросив звонок). Сейчас ответил женский голос – негромкий, грудной, по таким трудно определить возраст. Женщина по ту сторону провода ответила коротко:
- Только один, - и замолчала.
Мне показалось, что будет забавнее расспросить её о чём-то ещё более интимном, но в трубке было совсем тихо, будто где-то оборвалась связь – мама в таких случаях говорила: «Город пропал» - это на сленге телефонисток означало, что отключилось соединение с городом абонента, но связь ещё можно восстановить, не набирая заново.
Собеседница, впрочем, была по-прежнему на линии – и что-то тихо-тихо говорила в трубку. Я не сразу понял, что она плачет, а когда понял – бросил трубку, будто обжёгшись.
Больше в эту ночь мы не звонили, а наутро я завалил очередной экзамен – ненавистный английский. Предстояло либо сдать его за два оставшихся дня сессии, либо вылететь и вернуться домой, к скучным будням и попрёкам родителей.
Весь день я проходил в дурацком состоянии – невыспавшийся, понурый, ничего не желающий, сторонящийся всех, кто уже «отстрелялся» и праздновал сдачу сессии на местной дискотеке и на окрестных лавочках. Ночь была бессонной, следующий день оказался таким же бестолковым. Поздно вечером вахтёрская снова осталась без присмотра, но забавляться со звонками уже не хотелось, я просто крутил диск телефона и не знал, что делать. Зачем я снова набрал вчерашний номер – стало загадкой даже для меня. Ещё загадочнее было то, что я его вообще вспомнил – последние цифры представляли собой результат то ли перемножения, то ли деления друг на друга чисел из паспорта.
Мне ответил тихий грудной женский голос. Собеседница выслушала мои извинения за вчерашнее дуракаваляние, покивала сокрушённо – так мне показалось, - а потом сказала, что дурачок, конечно, но в этом возрасте простительно так себя вести – хорошо, что нашёл смелость извиниться. Меня рассмешило про «такой возраст» - я уже начал понимать, что женщина по ту сторону провода очень молода, даже, может быть, моложе меня. Оказалось, что она старше, хотя и ненамного, – успела даже выйти замуж, как раз в тот год, когда я закончил школу. Выскочила совсем девочкой – молодой муж уходил в армию и им хотелось, чтобы всё у них было по-взрослому. Он и служил по-взрослому – там, откуда приходили цинковые гробы. Пришёл гроб и с ним.
А потом всё будто обрушилось – схоронили долго болевшую бабушку, потом тем же самым заболела мама – говорят, это у них наследственное, по женской линии. А ещё – надо было на что-то покупать лекарства и она со своим педучилищем за спиной почти сразу пошла работать – благо, бардак был такой, что никто не потребовал корочек института, главное, что она там всё же числилась, только в академотпуске.
А теперь мама в больнице, а она…
Потом мы долго молчали, - просто так, не расспрашивая больше друг друга. Потом опять разговаривали и рассказывал уже я – про то, какой я балбес и у меня ничего не клеится с девушками, про ту, которую вижу каждый день, но не решаюсь ей ничего сказать, про ещё что-то мальчиковое и потому дурканутое.
Уснул я уже к утру, там же, в вахтёрской, свернувшись в кресле – но выспался на удивление хорошо, а когда прибежал на пересдачу, то выяснилось, что хоть я и опоздал, «англичанка» обо мне помнила – в ведомости уже стоял зачёт, но она с меня за это ещё «спросит по полной». Я такого счастья не ожидал даже в самых бурных фантазиях, потому наобещал в ответ всё, что требовалось – и уехал домой в ранге победителя.
Я ей позвонил снова через полгода – стоял в кабинке междугороднего телефона, вертел зачем-то в руках паспорт, вспомнил про нелепые арифметические действия с его номером – и набрал тот московский номер. Она ответила сразу же, обрадовавшись и начав тут же что-то рассказывать, перечисляя совершенно киношные для меня названия – какие-то пруды, сады, столичные кинотеатры и институты. За прошедшее время её маму уже два раза выписывали из больницы и снова укладывали на больничную койку. Москва на глазах менялась, все вокруг чем-то торговали или пытались обменять шило на мыло. А кто не хотел заморачиваться – просто воровал и грабил. У неё отобрали кошелёк с трёхмесячной зарплатой – прямо на улице, средь бела дня.
- Виктимная ты, – я почти не шутил, она и впрямь, судя по рассказам, притягивала к себе все несчастья, какие только можно.
- А меня и зовут так – Вика, - она рассмеялась, поняв, что мы так и не познакомились толком и даже имён друг друга не знаем.
Я иногда позванивал ей – когда оставалась лишняя «пятнашка» и её удавалось особым образом бросить в автомат на переговорном пункте – так, чтобы монетка застряла где-то внутри и после щелчка звонок вышел бы безлимитным. Мы болтали ни о чём, она рассказывала о детях в школе, я уже почти выучил наизусть их имена и расстроился вместе с ней, когда они перешли на следующий этап обучения, а ей дали новый класс.
В августе девяносто первого дозвониться получилось не сразу – городские линии долго не подключались. Она снова была дома и почти ничего не говорила, чуть позже, всё же, рассказав о том, что мама как раз была в больнице, когда там отключили свет и что-то пошло не так. Ей помогли подруги с маминой работы, иначе бы она не справилась с похоронами, а самое тяжёлое, - она это повторила ещё раза два, - самое тяжёлое это то, что все вокруг радуются, а я…
В этот раз я ничего не стал говорить про виктимность.
Потом я стал часто бывать в Москве, но ни разу не позвонил ей, будучи в столице. Я даже упоминал в наших разговорах о поездках, но она не интересовалась, почему я не попытался встретиться или хотя бы поговорить, будучи рядом.
Со своей первой квартиры я позвонил ей сразу же, только успев въехать. Она говорила шепотом, то повышая голос, то снова еле слышно бормоча что-то в трубку. У неё случилось невероятное - вернулся муж. Тот самый, который уже возвращался в цинковом одеянии. Никакой мистики: ему повезло – он остался жив, хоть и попал в плен, а его товарищей разнесло на мелкие кусочки, потому и никто толком не опознавал тел.
Это были хорошие новости. Существовали ещё и плохие: возвратившийся был бородат, спал на полу и по нескольку раз в день читал какие-то заунывные молитвы на чужом языке. На улицу он почти не выходил, побывал только на пресс-конференции, где кто-то из политиков хвастал тем, что вытащил из «душманских застенков» несколько таких же бородатых и давно похороненных на родине.
В кровать он лёг только однажды – в её кровать. После чего отпел в три раза больше молитв, расцарапал себе лицо и стал недобро смотреть на собственную жену, будто она была виновата в его прерванном целибате. Через месяц он уехал назад – в «застенки». Она сказала про ту ночь, что, наверное, ей было хорошо – ей давно уже не с чем сравнивать.
После того странного несостоявшегося возвращения у неё остался только новенький телефон – кнопочный, с голосовой связью - подарил тот самый политик. С него она мне и звонила – говоря, что ей самой звонить удобно – пресловутая голосовая связь срабатывала у неё почему-то только если звонила она сама. Она набирала меня, нажимала кнопку и несла телефон на кухню – что-то там беспрерывно маринуя и шинкуя – в её положении нежданно прорезался аппетит. «Положение» у неё было самым обыкновенным, которое бывает на третьем или четвёртом месяце – я постоянно забывал, что там у неё с датами, а она отвечала, что никто месяцами не считает, для этого есть недели и триместры.
Роды прошли для неё почти незаметно – врачи долго не думали над неправильным предлежанием и поутру уже кесарили роженицу. Отходить после операции было сложнее – никто не ждал, пока новоиспеченная мамаша оправится – сразу же сунули в руки младенца и делай с ним, что хочешь. Есть ничего не хотелось, после кровопотери она пила ягодные морсы, принесённые маминой сестрой и не могла влить в себя хоть ложку куриного бульона.
Дома с девочкой сидела та же мамина сестра – надо было выходить на работу и приносить в маленькую семью деньги – жизнь в стране пошла такая, что всё зависело от них.
Ей было пора кормить дочь, сцеженное уже заканчивалось – потому я в тот раз не стал затягивать разговор и положил трубку первым.
Потом она долго не звонила и я еле вспомнил её номер, привыкнув к тому, что меня набирает она сама. Она не ответила на мои звонки ни разу. Грустнее было то, что я съезжал из квартиры и даже если у неё там что-то случилось с телефоном и она меня захочет набрать – нового моего номера она не узнает.
Позвонила она именно в тот момент, когда я отключал аппарат, чтобы увезти его на новое место. Мы оба спешили, она только записала новые цифры, подивившись, как же это у нас всё совпало наилучшим образом – и пообещала перезвонить, когда я уже точно переберусь в новенькую «двушку».
Она перезвонила, как обещала, назавтра – связь была неожиданно хорошей, такого звука без помех у нас почти не бывает, - я слышал в детстве много разговоров у мамы на телефонном узле связи. Я угадал – она звонила издалека, очень издалека – из Англии.
- Здесь не говорят «Англия» - поправляла она меня и что-то объясняла про королевство, про графства и прочие великобританские тонкости.
Я даже не до конца понял, где же она теперь живёт – то ли в Йоркшире, то ли в Манчестере. Главное – с ней всё хорошо, а как она там оказалась – это уже отдельная песня. Песня, впрочем, оказалась не самой весёлой, особенно поначалу: у её маленькой дочери обнаружили ту же опухоль, что и у мамы с бабушкой. Выяснилось, что в других странах давно научились бороться с этой болячкой на стадии раннего созревания и делают операции новорожденным – после чего беспокоиться за здоровье ребёнка уже не надо. В столичных же клиниках ничего не обещали даже за самые большие деньги.
Дальше всё произошло как в сказке. Она шла, спотыкаясь, из поликлиники – скорее держась за коляску, чем толкая её, - не замечая ни дождя, ни сигналящих машин. Где-то у обочины её обдал грязью серебристый, – нет, не белый «Мерседес», рассмеялась она, рассказывая, – автомобиль, из которого выскочил что-то лепечущий мужик и на ломанном русском уговорил её принять его помощь – довезти до дома, раз уж он так провинился… А потом он ждал её у подъезда. А потом…
- Ну и вот, я теперь почти в Йоркшире – и, честное слово, я не видела ни одного здешнего терьера, хотя мечтаю завести одного, - она снова рассмеялась.
У неё за короткий срок даже появился лёгкий акцент – как у англоязычных иностранцев, долго проживших в России. Она сказала, что выучила язык неожиданно быстро – у неё по этой части талант, кто бы знал.
Но самое главное – тут дочке сделали операцию и уже всё в порядке, никаких последствий!..
Она время от времени мне снова звонила – у меня определялись какие-то странные цифры, это не её телефон у меня на определителе, объясняла она, это она звонит через специальную службу, - тут начинались английские объяснения и я уже ничего не понимал, перебивая её и спрашивая снова о терьерах или о замках, которых «там у вас полно». Замки там и правда были, а ещё – овцы где-то в горах и старые угольные шахты – даже целая шахтёрская деревушка начала прошлого века, сохранённая в целостности – вроде нашего Шушенского.
А ещё она увлеклась валянием. Там у них вокруг было много шерсти – красивой, разноцветной, не той, что идёт на пресловутые валенки. Нужно много воды и мыла – и всё получится, объясняла она, ты попробуй. Но валяное производство в моём детстве было чем-то грязным и громким, цех находился прямо у нас под окнами и я не верил, что в домашних условиях всё будет выглядеть чище.
- Не будешь валять сам – расскажи дочке, когда она у тебя подрастёт! – убеждала она.
К тому времени я уже знал, что у нас с женой будет девочка, а когда наутро после родов благоверной вернулся домой, то именно Вика напомнила мне о бруснике и прочих ягодах, полезных при кровопотере – у нас тоже дошло до кесарева.
Когда дочке исполнился годик, Вика не позвонила, хотя помнила об этой дате и мне постоянно напоминала. Всё выяснилось позже – была занята новыми похоронами – теперь мужа. Здоровый молодой, по местным меркам, мужик, лазящий по горам, совершающий ежедневные пробежки аж до окраины городка, бодрый и здоровый – а подвело сердце.
За её сердце и общее состояние следовало тоже переживать – она снова была "в положении" .
Потом были редкие созвоны – она рассказывала, как там у них со всякими детскими вещичками и мелочами. Я ахал и завидовал отношению к матерям и детям, потом она снова пропадала на несколько месяцев – выматывала работа, а ещё надо было позаниматься со старшей и уделить время младшему. После родов в их местах быстро возвращались к прежней деятельности, там даже в больнице держали чуть ли ни день-два, а уж декретного сидения с ребёнком и в помине не было.
С работой у неё сложилось просто фантастически – её взяли преподавать в школу: сначала на неполную занятость, потом добавили часов и стала набегать вполне приличная сумма. А ещё она вела занятия в центре для детей с физическими недостатками, – она очередной раз сказала что-то на своём уже почти укоренившемся йоркширском, я ничего не понял, только после разъяснений догадавшись, что в этом центре занимаются совсем разные дети – с церебральным параличом, плохо видящие, кто-то ещё – из разных семей, богатых и не очень. Все преподаватели проводили занятия абсолютно бесплатно, но в качестве плюсов было предоставление таким волонтёрам возможности давать частные уроки где-то неподалёку – уже для взрослых, желающих выучить иностранный язык или научиться склеивать автомодели.
Как её вообще допустили в школу, она сама до конца понять не могла. Вроде бы, её педучилище неожиданно высоко было котировано – то ли записали его как-то неправильно, то ли и впрямь российские педагогические вузы тут были не в чести, а вот заведения классом пониже шли на ура вместе со своими выпускниками. Что-то похожее было у здешних медиков, приехавших из Восточной Европы – их медвузы тут не котировались и приходилось начинать с самых азов.
В кризис у неё стало больше работы – я даже не поверил, удивляясь, почему там у них не плюют на всё, оставшись безработным, - как это делают у нас, – и не уходят в запой. Оказывается, там живут совсем иначе и тратят собственные деньги на, вроде бы, никому не нужный русский язык (она преподавала частным образом именно его). Но, тратя в кризис, человек знает, что при всех прочих равных строчка в его резюме о знании других языков – большой и несомненный плюс, при всём здешнем снобизме по отношению к Европе, не говоря уж о России.
Потом она звонила ещё – то надолго пропадая, то объявляясь по нескольку раз в месяц. Рассказывала, что, похоже, справилась с выплатами за дом – помогла страховка за мужа и дополнительные доходы. Хвасталась подрастающим сыном и перешедшей в лучшую школу дочерью. В системе частных и государственных школ я совсем запутался – то ли государственные котируются в Америке и совсем не считаются за лучшие в Англии, то ли всё обстоит наоборот, я так и не запомнил, но в ответ удивлял её нашими школьными поборами, когда дочка пошла в нашу самую обыкновенную школу. Впрочем, я обо всём этом писал в дневнике, который она давно читала и даже заказала с сайта обе мои книги.
Недавно она позвонила и сказала, что у неё есть просьба. Она ложится в больницу на тяжёлую операцию – ту самую, где удаляют опухоль, передавшуюся по наследству по их женской, - виктимной, вздохнула она, - линии. Её предупредили, что после операции возможна долгая реабилитация, но после искусственной комы всё будет в порядке, - если она потребуется, конечно. А потому она должна перезвонить мне уже недели через три, как только можно будет разговаривать. Если же не перезвонит, - она немного замешкалась, - если мне не сложно, не мог бы я написать про неё, ей это очень важно. Может, это потом где-то напечатают, может и нет – но если её дурацкая и, - она неловко хихикнула, - виктимная жизнь кому-нибудь покажется интересной, то ей будет приятно… там. А ещё – это прочтёт и дочь, она хорошо знает русский язык и читает несколько интересных русских дневников в ЖЖ, она прочла даже мою книгу, хоть ей там и не всё понравилось…
- А ещё, помнишь, в тот первый раз ты мне звонил, когда извинялся?.. – напомнила вдруг она.
- Почему – в первый? Это ведь уже второй был, получается, - я вздохнул, вспомнив позабытые юношеские глупости.
- Да я тогда сразу не сказала. А потом уж как-то… Ты тогда ошибся – не мне ты звонил в первый раз, кому-то другому. У меня просто настроение было такое, чтобы поговорить с кем-то, вот и не хотелось разговор прерывать. А потом уж как-то и ни к чему было объяснять…
…И я на время забываю про всё это, мне надо отправлять семейство к бабушке-дедушке и суетиться с подарками и билетами, а зарплаты всё нет и нет. А потом всё выходит – и с билетами, и с книгой про историю дворянства тестю, а бабушке Сашка делает в подарок варежки – разноцветные, из специальной шерсти, ей и правда понравилось, когда я ей рассказал, какие интересные штуки можно сотворить из небольшого колючего комочка, - спасибо Вике.
И вот уже все уехали и прошло чуть больше, чем те самые обещанные три недели. Я не выключаю телефон, как делал иногда в прошлый отъезд семьи – всё жду звонка из далёкого Йоркшира. У меня даже нет Викиного телефона, я не знаю её фамилии, да и она там записана в документах совсем не Викой. Не знаю, как называется её город, - она мне его называла с этим их странным акцентом, я ничего толком и не расслышал, запомнив только Йоркшир и что-то на «ш», вроде Шервуда – из-за книг и фильмов об этих местах.
Обещанное я сделал – написал о простой девочке Вике. В этой истории нет ничего особенного, никаких тайн и загадок, но кто-то дочитает её до конца – и, как говорила её героиня, ей там станет приятнее.
Хотя я всё ещё надеюсь, что всё обойдётся и она позвонит мне, расскажет, что, наконец, завела того самого терьера, натворила ещё каких-то делов, вляпавшись со своей виктимностью в новые проблемы.
А я в ответ пожалуюсь на погоду, на то, что по-прежнему стеснителен с женщинами и во мне теперь, - тут я горестно вздохну, - ровно сто килограммов живого веса.

© serafimm

http://serafimm.livejournal.com/848155.html?style=mine

Lister

Lister22 июля 2011 17:56

Три смерти Парацельса.

Вместо вступления

Эту рукопись я получил неделю назад. Она пришла обычной почтой, в обычном бумажном конверте с марками. Письмо было адресовано мне, но имя отправителя совершенно ни о чем мне не говорило. К тому же письмо ушло из Владивостока, где у меня нет, и никогда не было родственников или знакомых. Но вскрыв конверт, я понял, что отправитель всего лишь выполнил роль курьера, а рукопись (иначе письмо и не назвать) принадлежит другому человеку — Владиславу Никитину.

Письмо начиналось кратким обращением ко мне, которое я передаю без изменений:
«Женя, здравствуй.
Понимаю, что этому письму ты будешь крайне удивлен, учитывая то, что оно попадает к тебе в руки через шесть лет, после того, как я его написал. Но это необходимость и предосторожность, и единственная возможность того, что мою историю увидят люди. Согласен, звучит театрально, но не торопись с выводами. Через третьи руки я оставил завещание в одной адвокатской конторе, которая в случае моей смерти обязывалась отправить письмо из Владивостока, выдержав паузу в 6 лет. Думаю, этого времени достаточно, чтобы Они потеряли след.
Понимаю, что тебя удивит и мой выбор адресата, так как мы никогда не были друзьями, а после «школы» (школой мы называли ВУЗ, пр. автора) и вовсе не общались. Но в этом и плюс (для меня), потому что подставлять близких мне людей я не могу, а ты лицо незаинтересованное, плюс занимаешься литературой и публикуешься, так что тебе не составит труда донести мою историю людям.
В общем, прости, что я навалился на тебя со своими проблемами, но других вариантов у меня нет».
Письмо Владислава Никитина и в самом деле меня озадачило, но об этом позже.
История Владислава была написана довольно сумбурно и скомкано, так что я взял на себя смелость ее «причесать», к тому же она не содержала заголовка, поэтому я добавил его от себя. Ну и собственно, сама история.
Три смерти Парацельса
Все началось со смерти Михаила Васильевича Руднева, деда моего давнего приятеля Егора Руднева.
Внуку в наследство Михаил Васильевич оставил ветхий одноэтажный домик с десятью сотками заросшей бурьяном земли и покосившимся сарайчиком. Вступив во владение, Егор обследовал родовое гнездо и обнаружил груды макулатуры. Шкафы и полки ломились от книг и стопок старых журналов, бумажной пылью пахло даже в подвале, а потолок грозил обрушиться под тяжестью книжных пирамид на чердаке. Дед Егора в свое время работал журналистом, затем военкором, в конце шестидесятых, защитив диссертацию по теме «Становление НЭП’а», начал преподавать историю в университете. Детство Егора прошло в окружении книг, но повзрослев, Егор к литературе остыл, и теперь, с ужасом глядя на засилье дома книгами, решил звать на помощь. В общем, он позвонил мне, и попросил помочь разобрать весь этот «букинистический хлам», как он выразился. Разумеется, я сразу согласился.
Два месяца я занимался разбором и сортировкой книг, время от времени находя что-нибудь любопытное, но не более. И вдруг, один за другим из-под книжных завалов появились две доисторические драгоценности: второй том первого издания «Encyclopaedia Britannica» — «Британской энциклопедии», выпущенной в 1768 году, и десятый том «Encyclopedie, ou Dictionnaire raisonne des sciences, des arts et des metiers» — «Энциклопедия, или толковый словарь наук, искусств и ремёсел», французская энциклопедия, изданная в 1751-1766 годах Бретоном и Дидро, и для работы над которой привлекались такие титаны, как Вальтер и Руссо.
Пропущу сентиментальное охи про дрожание пальцев, и перейду сразу к делу. Каким образом энциклопедии попали в руки Михаила Васильевича Руднева, оставалось только догадываться. Я позвонил Егору, но он ничего не знал, да никогда и не предполагал, что в библиотеке деда может оказаться что-то ценное, хотя факту обнаружения двух редких (а стало быть, и дорогих) книг, обрадовался.
— Дед был человеком не разговорчивым, и мы с ним, в общем, близки не были, да и виделись не часто, — добавил Егор.
Состояние обоих фолиантов оставляло желать лучшего, но не настолько, чтобы ими нельзя было пользоваться. Открыв обложку французской энциклопедии, я обнаружил, что ее владелец (я надеялся, что это был самый первый владелец) оставил автограф, который мне прочесть не удалось, поскольку мои познания в старофранцузком равны нулю. Да и статьи энциклопедии я прочесть не надеялся, мне просто хотелось полистать древние страницы, ощутить пальцами их пыльную старину. Этим я и занялся.
Примерно в середине фолианта я вдруг обнаружил на полях пометку, сделанную карандашом. Напротив заголовка одной статьи по-русски было написано «однако!». Не было сомнений, что этот лаконичный комментарий принадлежал Михаилу Васильевичу Рудневу. Я вперился в заголовок статьи, и после нескольких минут напряженной работы мозга, наконец, разгадал его смысл: Парацельс Теофраст.
До этого я мало что знал о Парацельсе. Гениальный врач (я сознательно избегаю термина «лекарь») XVI-го века, естествоиспытатель, астролог, алхимик и предсказатель, — вот и все, что мне было известно. Но это «однако!» Михаила Васильевича пробудило во мне легкое любопытство. Что так удивило историка Руднева в статье о Парацельсе, что он позволил себе оставить пометку на древней бумаге? — непозволительное кощунство, практически акт вандализма! Я отложил энциклопедию и взялся за стопку дневников Михаила Васильевича.
Дневники покойного были полностью избавлены от эмоций и представляли собой конспекты, выписки и размышления на различные исторические темы. И ни слова о семье, — видно историк Руднев, как истый ученный, работу и личную жизнь не перемешивал. В его дневниках было много материала о начале XX-го века России, то есть о революции и становлении советской власти. Но нашелся дневник, всецело посвященный средневековью. К моему удивлению, записи в этом дневнике датировались 2003-м годом, то есть изучать XVI-ый век Михаил Васильевич начал за полгода до своей смерти.
Я говорю, что дневник содержал сведенья о средневековье, но это не совсем верно. В сущности, там были выписки о жизни и деятельности нескольких людей, имена большинства из которых мне ничего не говорили. Парацельсу отводилось почти пол тетради, и я с любопытством прочел эту часть. Да, Теофраст Парацельс был личностью неординарной, всю жизнь путешествовал, собирая сведенья о мироустройстве и природе человека, безбожно пьянствовал, громил авторитеты, когда бедствовал, когда жировал (но по большей части бедствовал), никого кроме себя не любил, и вылечил больше народу, чем вся медицина до него со времен Римской империи. И еще он оставил миру сотни научных трактатов. Без сомнения, личность колоритная. Но отчего к нему, алхимику и каббалисту, возник интерес у Михаила Васильевича, взращенного на атеизме историка эпохи СССР, мне оставалось неясно. Правда, запись о смерти Парацельса, где говорилось, что Теофраста убили на 47-ом году жизни, была дважды подчеркнута, а рядом стоял жирный восклицательный знак. Это намекало на какое-то объяснение, которое, впрочем, пока оставалось туманным. Я принялся листать дневник дальше, и спустя пару страниц нашел следующую запись:
2003 г. 18 апреля.
Письмо К. Маркса к Ф. Энгельсу от 16 июля 1857 г.
«…Первая британская энциклопедия списана почти дословно с немецких и французских изданий».
Я отложил дневник и взялся за «Британику». Но в разделе на букву «Р» статьи о Парацельсе не оказалось. Впрочем, этого стоило ожидать, потому что первые британские энциклопедии были куда короче французских, всего-то три тома против семнадцати у французов. И, тем не менее, зачем историк Руднев выписал в свой дневник замечание Маркса? — задался я вопросом.
Я сфотографировал страницы со статьей о Парацельсе во французской энциклопедии и автограф первого владельца, и отправился по интернету искать форумы лингвистов. Интернет-сообщество, где общались настоящие профи-языковеды, я обнаружил только два дня спустя. Выложив фотографии и попросив помощи в переводе, я принялся искать электронные версии британских энциклопедий более позднего издания. Вскоре я нашел четвертое издание, затем седьмое и, наконец, девятое, состоящее уже из 25-и томов. Заметка о Парацельсе появилась только в этом девятом издании.
Статья была короткой и представляла собой сжатую биографию Парацельса с указанием его достижений и опубликованных трактатов. Перевести ее мне удалось самому, правда, обложившись словарями. Заканчивалась статья панегириками гениальному ученому XVI-го века и скорбным заключением, что великим людям, как правило, не суждено умереть в тихой старости, вот и Филипп Теофраст Парацельс был подло убит неизвестным в возрасте 47-и лет. Ему проломили голову камнем.
К моменту перевода этой статьи я проштудировал информацию о Парацельсе, и знал о нем все, что можно было почерпнуть из интернета и книг. Биографические сведенья в целом не расходились с тем, что было написано в статье «Британики» девятого издания и в дневнике Михаила Васильевича. Кроме одного момента — смерти Парацельса. Почти во всех современных источниках говорится, что Теофраст умер в 47 лет от неизлечимой болезни. Какой именно болезни — неизвестно, но очевидно, действительно неизлечимой, раз с ней не мог справиться сам Парацельс. Я укрепился во мнении, что историк Руднев в своем дневнике не зря подчеркнул кусок, посвященный смерти Парацельса. И убедился в этом окончательно, когда получил перевод статьи французской энциклопедии. Хотя, «убедился» — не то слово, точнее, я был ошарашен.
До сей минуты, я воспринимал Парацельса, как медика, химика, ученого, в конце концов. Его занятия каббалой и алхимией проходили мимо моего сознания (признаться, достаточно материалистического), как средневековый фон, как атрибут эпохи — не более. Даже то, что почти все предсказания Теофраста сбылись, я подсознательно воспринимал, как мистический каламбур, как нечто занятное, но бестелесное, не осязаемое. Прочитав же перевод статьи, я испытал, помимо оторопи, неясную тревогу.
В статье французской энциклопедии значилось, что Парацельс благополучно дожил до 72-х лет, и скончался на руках своих учеников, заставляя их записывать и запоминать процесс его умирания. Ни слова о неизлечимой болезни, ни слова о покушении на его жизнь.
Но и это еще не все. Электронный оригинал «Оракула» Теофраста мне найти не удалось, а из общедоступных источников известно, что в этом труде Парацельс дает 15 предсказаний. Десятое предсказание звучит так:
«Через 400 лет после моей смерти наступит период великого благоденствия, рассвета и материального достатка у каждого. После этого наступит стадия страшного кризиса, со множеством нищих, со зверством людей и каннибализмом даже на улицах крупных городов».
Но в переводе статьи французской энциклопедии этого предсказания нет, на его месте совсем другой текст:
«Через 350 лет после моей смерти к власти в Гиперборее придут черные маги. Гиперборею охватит террор, от моря до моря разольется кровь. Сын пойдет на отца, а брат на брата. 15 лет будет царствовать в Гиперборее хаос, затем Крест снова воссияет над одной из горных вершин. Это будет первым падение Гипербореи, и ее первый подъем».
Доподлинно известно, что Гипербореей Парацельс называл Россию, следующие два предсказания, которые неизменны, как во французской энциклопедии, так и в современных источниках, также относятся к Гиперборее. Но поскольку речь в них идет о конце XXI-го века, судить о их справедливости в настоящий момент невозможно.
Предсказание о первом падении Гипербореи и вызвало у меня чувство тревоги. Потому что, если Парацельс дожил до семидесяти двух лет, значит, умер он в 1566-ом году, а не в 1541-ом, как о том твердят современные источники и девятое издание британской энциклопедии. Плюс 350 лет, и получаем 1916 — промах в один единственный год. «В России к власти придут черные маги…» — от такого и в самом деле бросит в дрожь. Но оставалась в этом предсказании одна странность — Теофраст говорит, что царство черных магов продлится 15 лет, а затем над Россией вновь засияет Крест (надо полагать, православие, а может и монархия). Но всем нам хорошо известно, что революция победила и к 1920-му году большевики очистили Россию от белогвардейцев, а царская семья была расстреляна, так что наследников монархии не осталось…
В дневнике Михаила Васильевича была такая запись, принадлежавшая, по всей видимости, самому Парацельсу:
2003 г. 15 апреля.
Парацельс: книги могут лгать так же, как и люди.
Трудно с этим поспорить, но какая именно из книг мне лгала? Французская энциклопедия, «Британика», дневник историка Руднева, или все они вместе? Историк Руднев наверняка знал точный ответ, но он уже не мог им поделиться. Я понял, что мне необходимо больше узнать о Михаиле Васильевиче. Я позвонил Егору и практически потребовал немедленной встречи.
В кафе, где мы договорились встретиться, я в нетерпении ждал Егора двадцать минут, успев выкурить три сигареты и выпить кружку пива.
— Что за срочность? — осведомился Егор, плюхнувшись в кресло напротив меня.
— Ты знаешь, кто такой Парацельс? — спросил я его, решив обойтись без вступлений.
— Француз, который предсказал приход к власти Гитлера и Сталина?
— Нет, это ты про Нострадамуса. Парацельс родом из Швейцарии. Твой дед когда-нибудь говорил о нем?
— Не знаю… не помню… — Егор безразлично пожал плечами. — Что там с книгами? Когда ты с ними наиграешься? Мне сейчас деньги не помешают.
— «Британику» можешь продать хоть сейчас. А французскую энциклопедию я бы тебе не рекомендовал продавать вообще.
— Почему? — в глазах Егора появился интерес.
— Ну, понимаешь… в некотором роде она уникальна. То есть, я думаю, что второй такой книги не существует.
— Если уникальна, то стоить будет дороже, так ведь? Ты не переживай, Влад, я тебе процент отстегну.
— Да дело не в этом! Ладно, это пока не важно… А сейчас напряги память. Неужели Михаил Васильевич никогда не упоминал Парацельса?
— Да я как школу закончил, виделся с дедом всего несколько раз, — Егор поморщился. — Я в седьмом классе был, когда отец с ним вдрызг разругались, они потом лет десять не разговаривал. Какой там Парацельс! Я понятия не имел, как дед живет и чем занимается.
Я задумался. Выходило так, что от Егора о Михаиле Васильевиче никакой информации получить невозможно.
— А с твоим отцом можно поговорить? Может он что-нибудь знает?
— Разве что с помощью спиритического стола, — Егор грустно улыбнулся.
— В смысле?
— Нет его. Ни бати, ни матери. Их «жигуленок» переехал пьяный «камаз». Восемь лет назад. Ты не знал?
— О, господи… Извини.
— Да ничего.
— Слушай, Егор, — мне вдруг в голову пришла мысль. — А из-за чего твой отец с дедом разругались?
Егор задумался, ответил неуверенно:
— Из-за политики, кажется…
— А точнее?
— Ну, батя в молодости был отпетым комсомольцем, активистом и все такое. А дед, хоть всю жизнь при советской власти прожил, тяготел к диссидентству, как я теперь думаю. Тогда-то пацаном я мало что понимал. Красный галстук, барабан и медный горн — и вся пионерская радость.
— Так-так-так! Стало быть, что-то ты все-таки помнишь, — я наклонился ближе к Егору, предчувствуя услышать что-то ценное.
— Не гони лошадей, — Егор безнадежно махнул рукой. — Помню я всего одну фразу, из-за которой теперь и думаю, что дед был диссидентом. В общем, как-то споря с отцом, он крикнул, что верхушка политбюро — черные колдуны. Ерунда какая-то, в общем…
Егор поднял на меня глаза и осекся. Я таращился на него с открытым ртом.
— А что? — спросил он с любопытством. — Ты понимаешь, что это значит?
— Пока что не очень, — сознался я. — И чтобы понять до конца, французскую энциклопедию сейчас продавать нельзя.
Стало быть, Михаил Васильевич был уверен, что никому неизвестное предсказание Парацельса сбылось, по крайней мере, наполовину. К власти в России пришли черные маги, но что-то пошло не так, закономерности существования бытия нарушились, и вместо положенных 15-ти лет, черные кардиналы царствовали до 1991-го года. Все это звучало, как бред сумасшедшего, и я задавался вопросом, уж не выжил ли из ума историк Руднев на старости лет? И понимал, что нет — до самой смерти Михаил Васильевич оставался в светлом уме и твердой памяти, об этом свидетельствовали его дневники и конспекты, — четкие и лаконичные. Требовалось продолжать поиски, но в каком направлении двигаться, я не имел понятия.
Допустим, — размышлял я, — статья о Парацельсе во французской энциклопедии истинна. Из этого следует, что Теофраст сделал предсказание, которое сбылось — черные маги пришли к власти в России. Далее происходит странное: по всему миру информация о Парацельсе и его предсказаниях трансформируется, кроме одной конкретной книги — десятого тома французской энциклопедии, на титульном листе которой стоит чей-то автограф. Трансформация информации на бумажных носителях по всему миру — совершенно фантастическое предположение, но, быть может магам такое под силу?
Не то, чтобы я воспринимал эту версию всерьез, но она притягивала меня именно своей таинственной несуразностью, каким-то легким безумием, так что я решил в первую очередь отработать именно ее.
За ажиотажем поразительных открытий, свалившихся на меня со страниц французской энциклопедии, я совершенно забыл о том, что вместе с переводом статьи я получил и перевод автографа первого владельца энциклопедии. Вернувшись домой, я включил компьютер, открыл почту и уставился на имя: Жан-Мишель де Кастелла. Это имя где-то уже попадалось мне на глаза, и минуту я пытался вспомнить, где именно. Ну, разумеется! — в записях Михаила Васильевича.
Я открыл дневник историка Руднева и вскоре нашел эту запись:
2003 г. 22 апреля.
Жан-Мишель де Кастелла. Крест и розы.
Крест и розы… Крест и розы… Розенкрейцеры! Стало быть, Михаил Васильевич знал, кем был первый обладателем французской энциклопедии, а может и о самих розенкрейцерах знал что-то такое, что мне не ведомо. Впрочем, об ордене Креста и роз я вообще мало что знал. Мне требовался консультант, и по счастью, у меня был один такой на примете. Я сделал звонок, быстро собрался и отправился в гости к Всеволоду Михееву.
С Михеевым мы учились на одном курсе в универе. Он уже тогда увлекался эзотерикой и оккультизмом, так что к настоящему моменту мог читать по этим темам лекции, не хуже любого профессора. Если бы каждый день не обкуривался гашишем до состояния полного остекления.
Всева встретил меня на пороге, одетый в длинный полосатый халат восточного покроя. Я усмехнулся, он пожал мне руку и посторонился, приглашая войти. Его однокомнатная квартира говорила о хозяине куда больше, чем он сам. На полу посреди комнаты лежал широкий двуспальный матрас, валялась скомканная простынь, рядом стоял огромный кальян, россыпью лежали карты Таро, на стенах висели репродукции тибетских мандал и тханок (это мне Михеев разъяснил), в углах громоздились стопки книг и журналов. И никакой мебели.
Я подошел к стене и уставился на одну из мандал, очень красочную, и абсолютно непонятную.
— Неподготовленному человеку пристально рассматривать мандалу не рекомендуется, — заметил Всева, усевшись на матрас и раскуривая кальян.
Говорил Михеев неторопливо, растягивая слова. Видно, к кальяну он сегодня уже прикладывался.
— Почему? — я оглянулся на приятеля.
— Мандала, как дверь. Не заметишь, как уйдешь. А сможешь ли вернуться?
— Куда уйдешь? — не понял я.
— Куда-то…
Я ждал разъяснений, но их не последовало.
— Падай, — пригласил Михеев, я сел на матрас рядом с ним. — С чем пожаловал?
— Всева, ты слышал что-нибудь о человеке по имени Жан-Мишель де Кастелла?
Михеев затянулся, неторопливо выпустил дым, протянул мне мундштук, я жестом показал, что не буду.
— О каких временах идет речь? — наконец спросил он.
— Средневековье.
— В XIV-ом веке, кажется, какой-то Кастелла был гроссмейстером Мальтийского ордена. Имя не помню.
— Нет, мой Кастелла оставил автограф в XVIII-ом веке…
— Какое ж это средневековье, — перебил меня Михеев.
— К тому же имел какое-то отношение к ордену Креста и роз, — закончил я.
— Розенкрейцер, значит, — Михеев посмотрел на меня с любопытством. — А где он оставил автограф?
Я уже собрался было ответить, но что-то во взгляде Михеева меня остановило.
— Это пока не важно. Расскажи мне про этот орден.
— Адепты розенкрейцеров — могущественные маги, цель которых, борьба со Злом. Не просто злом, а со Злом космического масштаба. По крайней мере, так говорят предания.
— Как-то все это туманно, — я поморщился.
— В орден Креста и роз входили многие видные ученые средневековья, — продолжил Всева, — и, разумеется, астрологи и алхимики. Думаю, розенкрейцеры первые разгадали секрет философского камня. Без него противостоять космическому злу, все равно, что лезть с шашкой на пулеметы. Впрочем, эти ребята умели и умеют хранить свои тайны. Все это и в само деле туманно, но иначе и быть не может. На то они и тайные общества.
— Так ты считаешь, что розенкрейцеры существуют до сих пор?
— Конечно.
— А каким боком философский камень тулится к борьбе со злом? — спросил я. — Камень же искали для того, чтобы делать из свинца золото.
— Это общепринятое заблуждение хранители гнозиса целенаправленно укрепляли и культивировали в сознании человечества, — спокойно ответил Михеев. — На самом деле, получение золота из свинца — всего лишь побочный эффект изготовления самого философского камня. Цель здесь — именно Камень, а не золото. И парадокс в том, что Камень этот, скорее всего, на вид — обычный булыжник. Его не требовалось прятать под семью замками, его могли вмуровать в стену крепости, или он мог столетиями лежать в придорожной канаве. Им могли играть дети. Крестьяне могли придавить им крышку в кадушке с солеными рыжиками. Или какой-нибудь ворюга, второпях схватив Камень, мог проломить им череп своей жертве, совершенно не понимая, что именно он использует, как орудие убийства.
Я вспомнил ту версию смерти Парацельса, где ему проломили голову камнем. Конечно, камень не тащили с собой специально, а просто подобрали у дороги первый попавшийся… Я снова ощутил тревогу, как тогда, когда прочел перевод статьи французской энциклопедии.
— Так для каких целей искали философский камень? — спросил я в замешательстве. — Зачем он вообще нужен?
— Предсказывать будущее, я полагаю, — задумчиво отозвался Всева. — Ты обратил внимание, что все предсказатели были алхимиками?
Подумав, я согласился, кивнул. Михеев продолжил:
— Но и это еще не все. Я натыкался на странные несостыковки истории, когда логика событий ломалась самым неожиданным образом… Я думаю, что сильные маги, обладая философским камнем, способны менять закономерность развития человечества, то есть — историю.
Это высказывание меня взволновало.
— И не только современную историю, так ведь? — спросил я, наверное, слишком напористо, потому что Всева даже слегка отшатнулся. — И прошлое тоже?
Михеев долго и пристально меня рассматривал, затем сказал осторожно:
— Может и так. Только доказательств этому не существует.
— А розенкрейцеры? Были они достаточно сильными магами, чтобы?.. Ну скажем, чтобы не позволить истории измениться? Или хотя бы оставить весточку о том, что историю сознательно изменили?
Всева надолго замолчал, затем затянулся, запрокинув голову тонкой струйкой выпустил дым, грузно поднялся, добрел до угла комнаты и принялся рыться в стопке журналов. Это заняло минут десять; в ожидании, я снова перевел взгляд на мандалу. Куда же именно ведет эта дверь? — почему-то задался я вопросом.
— Вот, нашел, — наконец, произнес Михеев, держа в руках раскрытый журнал. — Блаватская, статья «Оккультизм и магия»:
«Немецкий рыцарь по имени Розенкранц приобрел на родине очень сомнительную репутацию, практикуя магию. Он был обращен через видение. Оставив свою практику, он принес торжественную клятву и отправился пешком в Палестину, чтобы у Святого Гроба принести amende honorable (публичное извинение). Когда он прибыл в Палестину, ему явился христианский Бог, кроткий, но знающий назареян, обученный в высшей школе Ессеев, праведных потомков халдеев — ботаников, астрологов и магов.
…Цель этого посещения и предмет их разговора навсегда остались тайной для многих братьев; но сразу же после этого разговора бывший колдун и рыцарь исчез, о нем больше не слышали до тех пор, пока к семье каббалистов не присоединилась таинственная секта розенкрейцеров. Силы членов этой секты привлекли большое внимание даже среди народов Востока, беспечно и привычно живущих среди чудес. Розенкрейцеры стремились соединить самые различные направления оккультизма и вскоре стали известны предельной чистотой жизни и необычной силой, а также глубокими знаниями тайны тайн.
Как алхимики и заклинатели они вошли в легенды. Позднее от них произошли более современные теософы, во главе которых стоял Парацельс…»
— Парацельс?! — поразился я.
— А что тебя удивляет?
— Я не предполагал, что Теофраст имел отношения к тайным обществам…
— Влад, Я смотрю, твои познания о Парацельсе далеко выходят за рамки обывателя, — Всева теперь смотрел на меня внимательно, и в его взгляде угадывалась беспокойство. — О том, что одно из его имен Теофраст, знают очень не многие.
— Ну, да… В последнее время я много о нем читал.
— Зачем?.. Впрочем, не отвечай. Нафига мне чужие демоны…
Я усмехнулся, хотя смешно мне не было. Михеев сидел, по-турецки скрестив ноги, и остекленевшим взором смотрел на мандалу. Хотя, может быть, правильнее сказать: смотрел в мандалу?..
— А все же, куда именно можно уйти через эту дверь? — не удержался я от вопроса.
— В астрал… в nihil… — тихо ответил Михеев, а потом перевел на меня взгляд, и мне стало жутко. Его зрачки сжались в крошечные черные точки, на губах застыла злая улыбка — улыбка безумца.
— Тебе нельзя туда, — продолжил он, при этом губы его практически не шевелились, а голос стал низким и гулким. — В наше время там царствуют маги… по большей части — черные.
Мне вдруг показалось, что я не в квартире приятеля, а в морозильной камере морга; каждой клеткой тела я ощутил потусторонний холод. Я тут же простился и спешно ушел.
Было еще не поздно, что-то около шести вечера. Я торопился домой, хотя смысла торопиться не было. Разговор с Михеевым оставил в душе неприятный осадок, и я вдруг осознал, что моя поспешность кроется в желании как можно скорее от этого осадка избавиться. Я остановился и огляделся. Для восстановления душевного равновесия мне требовалось 150 грамм хорошего виски и людской гомон. На противоположной стороне улицы я разглядел вывеску бара; без промедления туда и направился.
Сделав пару добрых глотков алкоголя, я почувствовал некоторое облегчение. Я откинулся на спинку кресла, закурил, и решил проанализировать разговор с Михеевым. В свете новой информации вырисовывался ответ на вопрос, почему статья французской энциклопедии не претерпела трансформации.
Потому что владел фолиантом маг-розенкрейцер Жан-Мишель де Кастелла, — ответил я сам себе. — Может быть, автограф этого господина и есть печать, хранящая книгу в неизменном виде, а может, требовался какой-нибудь обряд, хотя это не так уж и важно… Два дня назад, разговаривая с Егором, я сказал, что продавать французскую энциклопедию нельзя, потому что она уникальна. Тогда эта мысль появилась у меня по наитию, она была всего лишь вербализацией предчувствия. Теперь же я понимал, что энциклопедия Жана-Мишеля действительно уникальна, потому как содержала неизмененные предсказания Парацельса и первую версию его смерти. Возможно, есть и еще экземпляры, которые розенкрейцеры уберегли от мутации, но до тех пор, пока они не обнаружены, 10-ый том французской энциклопедии Кастеллы остается единственным в своем роде.
Важно еще и то, — размышлял я далее, — что Кастелла (а скорее и весь орден розенкрейцеров) знал о необходимости защитить книгу от изменений, предвидя, что такие метаморфозы возможны. Если Парацельс имел с орденом Креста и роз какие-то сношения, то и о предсказаниях Теофраста розенкрейцеры были осведомлены. Знали об этом и черные маги, захватившие власть в Гиперборее в 1917-ом году… Знали, а потому не сидели сложа руки, ожидая, пока отпущенный им срок в пятнадцать лет минет, а действовали!
Эта мысль меня поразила, и минут пять я сидел неподвижно, пытаясь ее переварить. Опять поднимался вопрос о философском камне, без которого изменить историю невозможно. Получалось, что Ленин, Дзержинский, Троцкий, Бухарин, Сталин (кто там еще, всех и не помню) — маги и алхимики, хранители древнего гнозиса и обладатели философского камня. Черные кардиналы, объединившиеся с целью установить новый мировой порядок, и решив, что начинать следует с России.
Чувство тревоги, побежденное алкоголем, вернулось снова. Я расплатился и вышел на улицу. Я начинал сожалеть о том, что ввязался в эту странную и, скажем прямо, какую-то потустороннюю историю… Да какого черта! — я встряхнулся, пытаясь усилием мысли вернуть себе душевный покой. — Это всего лишь забавный сюжет для романа в стиле мистического реализма. В самом деле, все это надо записать и отправить кому-нибудь, кто сможет нарисовать по этим бредням преинтерснейший текст.
И в этот момент я ощутил на своем затылке взгляд. Должен сказать, что особой чувствительностью к подобным вещам я не обладал. Я не просыпался в детстве от того, что мать смотрела с умилением на свое спящее чадо часы напролет. Я не чувствовал девичьи взгляды, наполненные эротическими флюидами. Не ощущал взоров ненависти и агрессии представителей мужского пола. Обо всем этом мне после рассказывали родственники и друзья, удивляясь моему хладнокровию. Но никакого хладнокровия не было, а была «толстокожесть», то есть слабое сенсорное восприятие. Но в тут минуту, выйдя из бара, я понял, что значит ощутить взгляд. Мне казалось, что от спины по шее к затылку ползет скользкая змея, или щупальце осьминога, оставляя на коже холодный липкий клей. Я испытал чувство гадливости, омерзения и страха; резко оглянулся, с паникой заглядывая прохожим в глаза, но в следующую минуту это чувство исчезло.
Господи, у меня развивается паранойя, — заключил я, но чувство опасности, хоть и притупилось, но не исчезло.
Я перевел дыхание, и решил, что всю эту историю действительно необходимо записать. «Отправить эти бредни кому-нибудь, кто умеет писать» — эта мысль родилась, как усталая шутка, теперь же я задумался над ней всерьез. Вернувшись тем вечером домой, я принялся подробно описывать происходящие со мной события.
На следующий день я встал поздно. Умывшись и выпив кофе, я позвонил Михееву.
— Всева, можешь мне объяснить механизм предсказаний? — озадачил я его вопросом. — Почему предсказание сбывается, даже если оно негативное и крайне нежелательное? Ведь люди, зная предсказание, могут изменить ситуацию так, чтобы предначертанные события не произошли вовсе.
— Не все так просто, Влад, — подумав, отозвался Михеев. — Предсказание бывает двух типов: ситуационное и структурное. Хороший пример ситуационного предсказателя — Вольф Мессинг. Он звонит друзьям и говорит, чтобы они не летели таким-то рейсом. Друзья откладывают поездку, самолет разбивается, в результате — друзья Мессинга живы. Но такие предсказания ограничены пределами судеб нескольких людей, которые на социальную структуру, такую, как например государство, не влияют, или влияют бесконечно мало. Но великие предсказатели древности, такие, как тот же Парацельс, видели суть бытия. Им открывались законы развития социальных структур, а не судеб отдельных людей. А изменить вектор развития даже небольшой страны, это тебе не билет на самолет сдать.
— И все же это возможно?
— Теоретически да. Для этого необходимо изменить историю так, чтобы и предсказания не было…
— Например, убить предсказателя, да?
— Но если предсказатель жил в средневековье, то сделать это, как ты сам понимаешь, крайне затруднительно, — справедливо заметил Всева.
— Но, надо полагать, что достаточно сильным магам такое под силу?
Михеев надолго замолчал, потом ответил тихо:
— Влад, ты не понимаешь, куда лезешь, и чем это для тебя может закончиться.
И, не прощаясь, повесил трубку.
Я и в самом деле не понимал, куда лезу, и главное, насколько глубоко я уже туда залез. В конце концов, я, человек, живущий в XXI-ом веке, не верил до конца в магическое начало революции. Хотя с другой стороны, не зря же первым делом советская власть уничтожила интеллигенцию и духовенство. Первых за то, что могли понять, что происходит, а вторых, чтобы отбить у народа любой намек на реальность потустороннего. И вместо религии навязали населению атеизм, — как не крути, а для царствующих колдунов это лучшая маскировка. Да и символ советской власти — пятиконечная звезда, использовавшийся в древнем Вавилоне, а потом и в Египте, как мощнейший оберег, кормчие нового порядка переиначили по-своему — закрасили кровью. Точно так же оккультисты III-го рейха взяли себе символом свастику — древнейший знак солнца, только зеркально ее перевернули. Вроде и тот же знак, а смысл уже совершенно другой.
Я снова вернулся к дневникам Михаила Васильевича, только теперь к тем, в которых он делал заметки о начале двадцатого века. И полчаса спустя обнаружил запись, которая меня поразила:
1972 г. 8 августа.
Сегодня, работая в Ленинградском архиве, я случайно обнаружил странный документ, датированный 17 июня 1918 года. То, что документ попал мне в руки, не иначе как чудо, поскольку на нем стоял гриф «совершенно секретно», несмотря на то, что секретность давно пора было снять, ведь прошло 54 года.
По сути, документ является инструкцией, описывающей сценарий убийства некоего лица под кодом ПКР, некоторым лицом под кодом ТСТ. Портрет этого ТСТ давался очень подробно. ТСТ бездарный врач, но амбициозен, сластолюб, жаден, даже алчен, в достижении цели не гнушается самых грязных средств. Кто эти два персонажа совершенно не ясно. Но далее текст еще загадочнее. Говорится, что некий ГБ 13 октября 1541 года по настоящему календарю должен на охоте упасть с лошади и сломать ногу. ТСТ, не способный самостоятельно вылечить ГБ, обратится за помощью к ПКР, который начнет успешно лечить ГБ. Когда кризис болезни ГБ минует, ТСТ руками своих подручных убьет ПКР, чтобы не делиться с ним заработком, полученным от ГБ за лечение. Орудие — Камень (от чего-то, с большой буквы). Далее следует указание товарищу Боччи выдать товарищу Киловару Камень №7. Товарищу Тоциану предписывается разработать развернутую непротиворечивую легенду. Операцию следует провести неотлагательно, пока Воин играет со Львом. Подписан документ товарищами Левил, Боччи, Киловар, Тоциан и Дзож.
Инструкция предписывает выполнение действий, но в прошлом! В середине XVI-го века. Далее: что может значить «Камень №7»? И самая загадочная фраза: пока Воин играет со Львом…
Я несколько раз перечитал эту запись, и потом долго сидел и тупо на нее таращился, не желая осознать, что она означает. А осознание это уже родилось, и только ждало, когда я выскажу его вслух. Я добрел до холодильника, выудил бутылку виски, вернулся за стол, налил себе полстакана, отпил, не чувствуя крепости алкоголя, закурил, и только потом позволил себе размышлять о странном документе.
1541-ый год — дата смерти Парацельса по версии «Британики» и современных источников. Стало быть, ПКР — Парацельс. Что же может значить КР?.. Думал я над этим не долго, «Крест и розы» сами напрашивались. Труднее было с персонажами ГБ и ТСТ. Я снова просмотрел биографию Парацельса, и обнаружил, что последний год своей жизни Теофраст провел в Зальцбурге, которым заправлял тогда герцог Баварский — вот и ГБ. А личным лекарем герцога был Себастьян Теус, жирная сволочь и подлый интриган. Так что первая «Т» — очевидно, толстый. Камень — вне всяких сомнений, философский камень, а учитывая №7, то подготовились к своей миссии черные маги основательно, и до 1918-го года успели задействовать целых 6 Камней. Оставалось разобраться с фразой «пока Воин играет со Львом». Видимо, мой взбудораженный мозг разогнался настолько, что и эту загадку я решил слету. Там, где магия, — размышлял я, — там и астрология, так что Воин и Лев, скорее всего, астрологические термины. Я нашел сайт, посвященный астрологии, и скоро выяснил, что загадочную фразу нужно трактовать так: Пока Марс находится в созвездии Льва. На том же сайте я узнал, что: это одно из самых сильных состояний Марса, поэтому он может давать огромную энергию для воли, напора, настойчивости и бесстрашия, которое вполне может дойти до безрассудства, — отличная энергетиче

Авто

Авто30 июля 2011 9:34

Рассказ на тему фэнтези - в жизни иногда такие предположения сбываются......


МАНКУРТСТАН
Памяти моего отца посвящается
I
Я свободен! Я могу вернуться домой! Мне не верилось, что этот день настал. Неужели я смог выдержать свой полный срок (14 лет) и еще 9 лет впридачу? Впридачу давали тем, кто делал попытки получить хоть какую-нибудь информацию извне. Письмо стоило 3 года. Я получил 3 письма и к ним 9 лет, потом родные оставили всякие попытки связаться со мной, чтобы я имел шанс хоть когда-нибудь вернуться домой. Такая же ситуация была почти у всех – по 6-9, а то и 15 лет впридачу к основному сроку. Я говорю: «3 письма и к ним 9 лет». На самом деле, я получил 9 лет, письма же мне лишь показывали как вещественные доказательства (однако так, чтобы я мог по подчерку определить, кем они написаны).

Цена писем была определена верно. Они были почти бесценны. Из-за невозможности прочитать их я страдал морально и физически. При мысли об их недоступном для меня содержании у меня начинало гулко стучать сердце, дрожали руки, пропадал аппетит, я мучился, как алкоголик, которому надо опохмелиться, или заядлый курильщик, который не курил 3 дня и которому показали сигарету, но не позволили к ней прикоснуться. Моральные страдания были сильнее. Мы здесь не имели никакого контакта с внешним миром. Мы не мечтали о книгах (цена 6 месяцев), газетах (цена 1 год), сотовом телефоне (цена 5 лет), Интернете (даже теоретически не предполагалось), мы не могли общаться даже с конвойными. Для тех, кто нас посадил, было важно не только не допустить возможности нашего контакта с миром посредством получения вестей оттуда, но и едва ли не в большей степени пресечь любой контакт внешнего мира с нами. Общение с конвойными ограничивалось командами с их стороны, и переченем необходимого, а также письменными отчетами – с нашей. На больший контакт не шли, они – под угрозой попасть за решетку, мы – под страхом получить впридачу к сроку еще один год. Даже попыток никто не делал – везде жучки, камеры слежения и прочая сексотская аппаратура. Нашему замкнутому образу жизни способствовало и то обстоятельство, что колония была на полном самообслуживании.
Тут следует сказать, что новости до нас всё же доходили, но новости определенного порядка. Это были известия о смерти членов семьи. Так что новостей мы боялись. Письма «добавляли» срок, а печальные известия о смерти близкого человека несли страшные месяцы глубокой апатии, горьких раздумий о собственной жизни и жизни родных, которые могли сложиться иначе, если бы мы сделали иной выбор в час Х, в тот далёкий 12 год. Именно так 7 лет назад я узнал о смерти моего старшего брата, и еще через 2 года – моей жены. Сообщали об этом не родственники (боялись, что за получение и этой вести нам «накинут» срок), а власти, поэтому подробностей мы никогда не знали. Именно таким печальным образом мы на собственной судьбе испытали верность буквального смысла английской поговорки «No news – good news» (1). Мы уже не хотели получать новости извне, мы хотели их не получать.
  1 Отсутствие новостей – хорошая новость (англ.).
Все эти годы мы общались только друг с другом. Нас, заключенных, было около тысячи человек. Сколько подобных мужских и женских колоний было по всей стране, мы не знали. 
Первое время мы надеялись, что наше «выселение» не продлится долго. Одни были уверены, что вмешается мировая общественность, другие надеялись на то, что народ нас вызволит. Самые пессимистично настроенные говорили, что ни того, ни другого не произойдет. Так называемая мировая общественность уже получила то, что хотела. А народ, как всегда, не понял, что произошло и к каким последствиям это приведет. Так оно и вышло.
Первые годы мы много говорили и спорили о часе Х и о том, что сделали неверно, чего вообще не сделали, а следовало бы. Это были горькие, мучительные разговоры. Мы обсудили сотни вариантов возможных, рассчитанных на успех ходов. Потом выдохлись, сгорели, сдались. Даже мечтать о реальной возможности переиграть ту ситуацию боялись. Эта мечта могла свести с ума. 
Главное теперь было – выжить и вернуться. Выжить и вернуться. Куда, в какую страну, в какое время, к какому народу – думать об этом было страшно. Футурологией никто из нас не увлёкся, а информацией о том, что происходит в мире сейчас, мы не владели. 
Не имея возможности что-либо читать, мы пересказывали друг другу некогда прочитанное. Благо дело, среди нас было много образованных людей: гуманитарии, технари, медики. Каждый делился теми знаниями, которые имел. Теперь я знаю в пересказе почти всю классическую литературу. Я немного говорю на английском и немецком языках. За 23 года на «выселении» я к своему юридическому образованию, можно сказать, условно-заочно добавил еще два, «получив» специальности «Гражданское строительство» и «Преподаватель казахского языка и литературы». Жаль только, что работать мне уже не придётся. Я свободен и мне 64 года.
Все эти годы мы жили вне времени и были его пленниками. Наша жизнь не менялась, но мы старели. Именно так, потому что самым молодым из нас за годы, прошедшие с начала «высылки», стало чуть больше 45, большинству – 60-80 лет. 
Где-то после 25 года в колонии стали умирать люди старше 70 лет. За последние 10 лет из них умерло 197 человек. Это была почти пятая часть наших. А в 32 году к нам прибыла новая партия «высланных» в количестве 100 человек. От них мы узнали, что их колонию расформировали, т.к. большинство их стариков поумирали (они составляли там половину «поселенцев»). Всех оставшихся, а это почти шесть сотен человек в возрасте 50-65 лет, решено было перевести в соседние колонии. Перевозили их ночью, поэтому они ничего не видели, даже огней какого-нибудь города. Мы подсчитали, что подобных нашей колонии по соседству, как минимум, еще пять. Это почти шесть тысяч «поселенцев». А сколько нас по всей стране? Сколько из нас доживет до освобождения? Если учесть, что максимальный срок «высылки» составлял 30 лет, то последние из нас смогут выйти лишь в 2042 году. Все понимали, что дотянет только тот, кто начинал срок относительно молодым. Им при освобождении будет по 55-60 лет. Можно ли в этом возрасте начинать новую жизнь?
Честно говоря, было страшно покидать ставшую родной колонию. Между собой мы называли ее «кыстау» (2) (хотя это больше походило на лепрозорий), потому что надеялись, что придет время и мы откочуем на прежнюю стоянку – «жайлау» (3). Теперь я откочевываю. Я был не первый, кто покидал «кыстау». И мы, конечно, задавались вопросом, что стало с теми, кто уже покинул колонию и вернулся к прежней жизни? Где и как они жили? Кого из прежних знакомых нашли? Ответов мы не находили. Теперь мне предстояло узнать, что происходит с «вернувшимися». Неизвестность пугала меня. 
Что ждёт меня ТАМ? Что нас всех ждёт ТАМ? 
II
Перед освобождением со мной провели инструктаж. Целью его, видимо, было помочь мне благополучно адаптироваться в новой жизни. Я получил документы: паспорт нового образца, напоминающий компьютерный минидиск, который, как мне объяснили, содержал все сведения обо мне, включая отпечатки пальцев и сетчатки глаз; приписное свидетельство, гласящее, что я должен буду постоянно проживать близ Астаны. Кроме того, мне вручили банковскую карточку и сказали, что поскольку я – пенсионер, то государство будет ежемесячно перечислять мне энную сумму денег. Этих средств мне хватит на самое необходимое: жилье в «old people-house» (4), трехразовое питание, медицинское обслуживание, одежду, проездной билет, дорожные расходы по стране (1 поездка в полгода поездом в оба конца в пределах страны). Инструктор добавил, что пенсионеры в стране обеспечены хорошо, потому что государство заботится о них, да и дети помогают им материально, что позволяет много ездить и даже покупать отдельное жилье. 
Тут, наконец, он рассказал о моей семье. У дочери есть сын 15 лет и дочь 12 лет, у старшего из сыновей – 2 дочери, у младшего – 2 сына. Это было самое лучшее, что я узнал. Остальное не имело значения. Конечно, в колонии я высчитывал возраст своих детей и понимал, что у меня вполне уже могут быть внуки, мечтал их увидеть. Теперь эта мечта могла стать реальностью. Я не верил собственному счастью.
  2 зимовка, зимнее кочевье (казах.).
  3 летнее кочевье (казах.).
  4 дом пожилых людей (англ.).
Мне было не совсем понятно, что это за дом для престарелых – «old people-house». И мне объяснили, что это специальные дома со всеми удобствами для пожилых людей. Там есть столовая, комнаты отдыха и прочие места для общения жильцов. Инструктор добавил, что подобные дома есть во всех крупных городах, и поэтому, куда бы я не приехал, я буду обеспечен жильем. Это мне не очень понравилось, и я заметил, что могу жить или останавливаться у детей. Но инструктор объяснил, что мне запрещено проживать в доме, где есть несовершеннолетние дети. А поскольку у всех моих детей есть дети до 21 года, то я могу только навещать их в дневное и вечернее время. Что это за бред?! Я не могу жить со своими детьми?!
По словам инструктора, первое, что я должен сделать после заселения и регистрации в органах социальной опеки, – это посетить дочь (дети решили, что первая поездка будет именно к ней), потом – сына, а дальше уж как я сам решу. Тут он объяснил, что для поездки в другую орду (так теперь назывались области) я должен получать своего рода визу. При пересечении границы вся сумма денег, имеющаяся на банковской карточке, автоматически переводится в валюту той части страны, в которую человек въезжает. Я поразился тому, что каждая область может иметь свою валюту. Я стал задавать вопросы, но мне ответили, что я сам постепенно во всем разберусь, да и старики в «old people-house» помогут.
Билеты к дочери он вручил мне сразу и попросил пройти в автобус, который должен был доставить меня по месту моего постоянного проживания. Судя по билетам, я смогу поехать к дочери, которая проживала в Костанае (значит, никуда не переехала!), только через 2 дня. 
Наконец, мы поехали. Само ощущение езды в микроавтобусе было необычным, за прошедшие годы я привык передвигаться только на ногах. К очень многому придется мне привыкать заново. По дороге я подумал о том, что проведенный инструктаж не прибавил мне уверенности, он заставил меня задаться сотней вопросов, которые до этого мне даже не приходили в голову. Ну, да ладно, разберусь потом.
Сначала я должен был утолить жажду глаз. Я смотрел на пейзаж за окном и наслаждался. Взгляд не упирался в стены, потолки, решетки, заборы. Это была свобода. Далеко-далеко улетал взгляд, а за ним – мысли, воспоминания, планы, мечты. Уходящее вдаль широкое пространство поражало, подавляло величием и какой-то невозмутимостью, безразличием к тому, что существовало вокруг него. Точно казахи сказали: «Тесноту не познавши, простор не оценишь».
Стоял апрель. Воздух был пропитал весною. Звучит банально, но иначе не скажешь, потому что весна проникала внутрь меня именно с каждым глотком воздуха. Степь как-то несмело, будто стесняясь, зеленела и набиралась красоты. Никогда раньше мне не приходило в голову, что степь неожиданно, как-то вдруг становится красавицей. Словно юная нескладная девчушка, не осознающая происходящих в ней перемен, преображается в краткий миг и поражает красотой и совершенством. Так и степь: угрожающе огромное, покрытое снегом, казалось бы, безжизненное пространство вдруг становится ярким и мягким ковром, гостеприимно раскинувшимся под высоким небом. И никогда не поймать этот миг почти внезапной метаморфозы. Как хорошо, что я освободился весной.
Мы прибыли на место в 5 часов вечера. У входа меня встретила комендант дома и рассказала о распорядке дня, особенно времени приема пищи. Я могу его не соблюдать, добавила она, но тогда должен буду сам побеспокоиться о приготовлении еды для себя. Мне определили небольшую двухкомнатную квартирку со всеми удобствами и даже маленькой кухней. Я уже давно не жил «дома», и потому мое новое жилье показалась мне большим и уютным. Здесь было чисто, и я был обеспечен всем необходимым: мебель, телевизор, телефон, постельные принадлежности, полностью оборудованная кухня.
В 7 часов вечера я спустился в столовую. Мне не терпелось с кем-нибудь познакомиться и поговорить. Желательно с кем-нибудь из моего поколения. Как оказалось, по этому поводу я мог не беспокоиться. Здесь все были не только близкие мне по возрасту люди, но и к тому же освободившиеся из колоний. Я потом долго думал, почему нас, бывших, а может, и нынешних единомышленников, собрали вместе под одной крышей.
Меня, «новенького», заметили сразу и пригласили за один из столов, за которым сидело трое мужчин. Узнав, что я освободился сегодня, они сказали, что мне потребуется их помощь, и потому они готовы ответить на все мои вопросы. Сами они «вернулись» достаточно давно (от года до двух лет), многое уже узнали о нынешнем положении в стране и понимают, как сложно во всем разобраться человеку, который был изолирован от жизни в течение ни одного десятка лет. Представившись и кратко рассказав о себе, они предложили перейти к возникшим у меня вопросам. Но, когда вопросы посыпались из меня один за другим, мужчины дружно рассмеялись. Понимающие улыбались, глядя на нас, и сидевшие за соседними столиками люди. Один из моих новых знакомых, назвавшийся Мухтаром, сказал, что сегодня и завтра они по очереди будут много рассказывать мне о том, как всё устроено в современном Казахстане, а потом, пожалуй, вернемся к моим вопросам. Сначала я должен узнать «что имеется», а потом «как», «почему» и «откуда» это взялось. После ужина мы перебрались в одну из небольших «комнат для общения» и, дополняя друг друга, они начали свой рассказ. 
Начало далось им не без труда, видимо, они сами понимали сложность задачи, хотя, как говорили, им уже приходилось просвещать мне подобных. Временами они как бы с опаской посматривали на меня, на мою реакцию. Может, они решили, что я – подосланный? 



от сель и остаток там http://www.proza.ru/2010/04/19/542

Дикая

Дикая13 августа 2011 16:34

 Всю ночь ребенок кричал, сучил ножками, Нина поила его чуть подслащенной водой — у нее оставалась ложка сахара, — он жадно сосал, рвал соску деснами, затихал ненадолго и снова начинал кричать.
   Несколько раз Ипполитовна бегала по ту сторону моста, к татарке с козой, просила продать молока за деньги, хозяйка один раз налила в банку, сказала:
   — Бери за так, деньги мне не нужны, что за них купишь? А больше не приходи, у меня своих видала сколько? — показала на кровать, на которой чернели головки детей.
   Она тогда развела это молоко пожиже, чтобы хватило на сутки, но сын не наедался, только часто мочил пеленки, она не успевала полоскать.
   Как-то, прихватив последние деньги, Нина оставила Витюшку с Ипполитовной, подалась на крытый рынок, там стояли пустые прилавки, только в углу продавали мерзлую картошку, к ней тянулась очередь. А молока не было. Нина собиралась уже возвращаться, но увидела, как из проверочной вышел старик с бидоном, в белом переднике и нарукавниках, за ним цепочкой бежали люди, сцепившись руками, и Нина побежала. Старик объявил цену — сорок рублей литр — и предупредил, что всем молока не хватит, в бидоне всего восемь литров. Нина подсчитала стоявших впереди и поняла, что ей молока не достанется. Она оставила очередь, подошла к старику, попросила:
   — Продайте мне поллитра, у меня ребенок голодает...
   Женщины из очереди набросились на нее, закричали, стали отталкивать.
   — А у нас не дети?! У нас щенята, что ли?
   — Не давать ей, не давать!
   Нина заплакала:
   — У меня грудной ребенок... Ему нечего дать... Совсем нечего... Я эвакуированная из Москвы...
   Ей хотелось разжалобить людей, она уже давно заметила, как действуют на всех эти слова «из Москвы». Но очередь взъярилась еще сильнее.
   — Ну и сидела бы в своей Москве!
   — Понаехали сюда с мешками денег, только цены вздувают!
   — На энту Москву вся Россия пашет, энту Москву мы сроду кормим, она в три горла жрет!
   Нина заплакала. Стояла, сгорбившись, ни на что не надеясь, но все не уходила, чего-то ждала. И вдруг старик гаркнул:
   —   А ну, тихо, бабье! А то никому не продам, назад увезу! — Потом — Нине: — Давай деньги.
   Нина протянула деньги и бутылку, смотрела, как, пузырясь, льется через воронку молоко, и притихшие женщины тоже смотрели и молчали, и только потом, когда Нина, стиснув бутылку, отошла от прилавка, вслед ей понеслись ругательства. Но она уже не слушала их.
   Дома увидела, как притихший Витюшка сосет какую-то тряпку, выдернула у него изо рта, он зашелся в крике.
   — Ипполитовна, что это?
   — А чем кормить-то? Сильно плакал и ножками стукотил, я и пожевала ему маненько хлебца беленького, да ты не боись, я и своему сроду так делала...
   Какая гадость, какая гадость... Но Нина ничего не сказала, вскипятила и остудила молоко, покормила сына, он уснул. Но и это молоко кончилось, кончились и деньги.
   Она билась из последних сил, боролась за каждый день жизни и все ждала, что завтра что-то случится какое-нибудь чудо, кто-нибудь придет и скажет: я пришел помочь тебе.
   Часто ее мутило от голода, она давно прикончила отруби, питалась только кусочками, что приносила Ипполитовна, но и их становилось все меньше, Ипполитовна жаловалась, что подают больше копейками:
   — Подобрались люди к весне, отощали вовсе...
   Вчера Нина вообще ничего не ела, в старом ватнике Евгении Ивановны обнаружила горстку конопляных семян, сжевала прямо с кожурой, и потом ее долго тошнило и совсем не хотелось есть.
   ...Опять проснулся сын, зашелся в крике, он уже не брал пустую соску, выплевывал ее, кричал и сучил ножками, наверно, от голода у него болело в желудке, Нина обманывала его, совала пустую грудь, он зажимал сосок деснами, крутил головой и снова начинал кричать.
   Она смотрела на его личико, похожее на лицо маленького старичка, на запавшие глаза и как скапливаются в глазницах настоящие слезы, и думала: господи, что же делать, ведь надо что-то делать... Носила по комнате сына, трясла его, баюкала, а он все кричал, и у нее плыло перед глазами...
   — Что же делать, Ипполитовна?.. Ведь он умрет...
   — Погоди-ка... Погоди-ка... Я сейчас... — Старушка натянула шубейку и куда-то ушла, а Нина все ходила по комнате, носила кричащего сына, силилась заплакать, чтобы полегчало, но не могла, впервые не могла плакать, все в ней отвердело, запеклось, но есть горе, которое больше слез, и к ней такое горе пришло.
   Что же я хожу и трясу, тискаю этого несчастного ребенка? Ведь надо что-то делать. Она положила сына на кровать, оделась и вышла. Сама не знала, зачем вышла и куда собирается идти. Сюда, в ночную тьму просачивался плач ребенка, она зажала уши, подняла глаза к небу, оттуда холодно смотрели на землю чистые звезды. Хоть бы уж разбомбило нас, чем так, подумала она и увидела Ипполитовну та ковыляла, переваливаясь уточкой, первой вошла в дом, распахнула свою шубейку, вытащила рожок с молоком.
   — Христом богом у мамки кормящей выпросила, еще теплый...
   Нина кинулась кормить ребенка. Он сосал, постанывая и захлебываясь, длинно, по-взрослому всхлипывал и сразу уснул, но и во сне всхлипывал. Нина посмотрела на ходики, было уже пять утра, в запасе у нее оставалось три часа.
   Она расстелила на столе плед, потом одеяло, простынку и села, стала ждать. В душе было тихо и пусто, мир стал плоским, утратил глубину, в нем ей виделся лишь первый план: кружочек света от фитилька, и расстеленная пеленка, куда завернет она сына.
   — Ложись, пока он спит, — сказала Ипполитовна.
   — Нет, нет, — Нина опять посмотрела на ходики. — Мы в консультацию пойдем, в больницу попросимся, пускай нас в больницу положат... Или хоть его одного... Там его будут кормить, мы и попросимся, вот только скорее бы утро...
   — Умно, умно! — Ипполитовна села на кровати. — Должны положить. Он ведь не только твой, он и государский... И ты государская, и тебе не дадут пропасть...
   — Нет, Ипполитовна, мы ничьи. От нас и военкомат отказался, и исполком... И родные меня забыли. Мы совсем ничьи.
   — Болтай! Человек обязательно чей-нибудь, на что уж я, негодящая старуха, а и мне государство паек дает...
   Нину тянуло в сон, но она боялась, что проспит и тогда нечего будет дать сыну. В восемь она должна
быть в консультации, чтобы к следующему кормлению оказаться уже в больнице.
      Руки совсем слабые, как я донесу его? Не уронить бы, — вздохнула она.
   — Хошь, саночки дам? У меня есть саночки... Удобные, с задком.
   Нина перенесла сына на стол, он потянулся ручками, но не проснулся, она так и пеленала его спящего. Оделась, прихватила сумочку с документами и вышла. Ипполитовна сходила за санками, они пристроили Витюшку, подложили под голову маленькую подушечку.
   Старушка пошла проводить до трамвая, шла-переваливалась сзади, рядом с санками, пристукивая клюкой, что-то там бормотала, Нина не слушала, она думала о своем — ни за что ей не втащить в трамвай ребенка и санки. На остановке Ипполитовна сунула Нине в карман ватника щепотку леденцов:
   — Прощевай пока, москвичка.
  В ее старческих глазах проступили слезы, но Нину это не тронуло. Она пыталась разбудить в себе жалость — вдруг в последний раз вижу эту добрую женщину, ведь она старая, может умереть, — но ничто в ней не дрогнуло, душа словно заморозилась.
   Она потащила санки, часто оглядываясь, останавливалась, наклонялась к сыну, он спал, присасывая пустышку.
   Она вспомнила, как подумала когда-то, когда ей было очень плохо: что стоит беда одного человека перед трагедией целой страны? Сейчас эти слова показались возвышенно-фальшивыми, потому что самая большая трагедия страны — это когда голодного ребенка нечем накормить. Перед страданиями детей, меркнет все и все теряет смысл.
   Она хотела сократить путь и свернула, пошла переулками, но попала в тупик, и получилось дальше, пришлось возвращаться, идти вдоль трамвайных путей. Полозья скользили по мерзлым кочкам, временами шаркали об обнаженный асфальт, тащить санки было тяжело, веревка резала руки, но вот улица пошла под горку, стало легко, веревка ослабла, и Нина побежала все быстрее, ей казалось, что сейчас санки догонят ее и ударят по ногам.
   — Эй, тетка! Тетка!
   Она не сразу поняла, что окликают ее.
   — Тетка, узел потеряла!
   Она обернулась, пустые санки скатились к ее ногам, а у поворота лежал «узел» в клетчатом пледе, она побежала, бросив санки, и они покатились виляя задом, пока не уткнулись в грязный осевший сугроб. Она с трудом подняла сына — он даже не проснулся, и пустышка подрагивала в его губах, — понесла к санкам. Сняла с ватника поясок, привязала ребенка, потащила дальше. Куда же я дену эти санки потом? — подумала она, но тут же забыла об этом.
   В консультации у врачебного кабинета была очередь, сидели, стояли и ходили матери с детьми, Нине сесть было негде, да она и не собиралась садиться, в любой момент сын мог проснуться и запросить есть.
   Миновав очередь, она толкнула дверь и вошла.
    Здесь было жарко, женщина-врач трубкой выслушивала спинку сидящего на столе ребенка, его придерживала мать. Когда Нина вошла; врач оторвалась от трубки, строго посмотрела поверх очков:
    — Мамочка, выйдите, вас вызовут!
    Никто нас не вызовет, подумала Нина. Сказала:
    — Нам надо в больницу.
    — Выйдите,— повторила врач. — Тамара, наведи порядок.
    — Нельзя, нельзя, врач освободится, потом войдете. — Она, расставив руки, наступала на Нину, теснила к двери, но Нина увернулась, шагнула в сторону.
    — Нам нельзя потом! Мне нечем его кормить! Положите нас в больницу!
    Медсестра растерянно опустила руки, посмотрела на ребенка.
    — Разверните его, ему жарко... — Она сама взяла из рук Нины ребенка, понесла к пеленальному столу, раскутала там Витюшку. Тихо позвала: — Марья Васильевна, гляньте...
    Врач пригнула голову, опять посмотрела поверх очков на Нину, потом на Тамару:
    — Ну, что там? — Тяжело поднялась, подошла, сняла распашонку. — Он больной?
    — Он не больной, он голодный, — сказала Нина. — Положите нас в больницу.
    Она тоже подошла к пеленальному столу, посмотрела на сына, он сосал свой костлявый кулачок, вскидывал худенькие ножки, на его синеватом тельце краснели два крупных пятна величиной с пятачок. Врач чуть надавила пальцем — ребенок зашелся в крике.
    — Фурункулы... Надо тепло, и я выпишу мазию...
    — Не надо мази, надо в больницу. Если нельзя обоих, положите хоть его одного, ведь его там будут кормить, он искусственник...
    Врач спросила фамилию, поискала на столе, потом спросила адрес.
    — Но, мамочка, Глебучев Овраг не мой участок, и с фурункулезом мы в стационар не кладем... То-то я смотрю, ребенок незнакомый, не мой,
    — Да, — кивнула Нина, — мы не ваши. Мы ничьи.
    Витюшка затих было, но потом снова стал кричать, уже от голода — пришло время кормить.
    — Он плачет, его пора кормить, но нечем... Положите его в больницу, а то он умрет!
    Тамара побежала куда-то, ее долго не было, за это время врач успела обстукать и прослушать Витюшку, ощупала темечко потом взвесила его. Он кричал, двигал руками и ногами, весы ходили под ним, никак не удавалось привести их в равновесие.
    — Ребенок запущен, мамочка, у него признаки рахита развиваются... Я сообщу вашему участковому врачу…
    — Его надо в больницу, — в отчаянии твердила Нина. — В больнице будут кормить, а мне нечем, у меня украли карточки...
    Вернулась Тамара, принесла медицинскую карту и рожок с молоком, брызнула себе на руку, потом сунула в рот Витюшке, он сразу умолк, Нина смотрела, как он сосет и как ходят обтянутые кожицей скулы.
    — Я напишу направление, — сказала наконец врач, — но не уверена... Стационар переполнен, могут не положить.
    Она долго писала что-то на бланке, а Нина думала: как это «могут не положить»? Что же ему — умирать? Зачем тогда все это — жизнь, люди, если они не могут спасти моего ребенка?
М. Глушко "Мадонна с пайковым хлебом". Военная проза.

Lister

Lister16 августа 2011 10:52

Робин Гуд идёт на дело.

Когда Виталику было десять, папа однажды принес ему большую, богато раскрашенную книжку. На обложке был изображен парень в лихо заломленной зеленой шапке, в руках у парня был натянутый лук. Книжка называлась «Робин Гуд». Парень был грабителем, Виталик сразу проникся к нему расположением.


Затаив дыхание, листал он страницы, душа его волновалась. Какой мальчишка не мечтал немножко пограбить богачей на лесной тропинке, а потом не раздать немножко награбленного беднякам?.. Ах, если б только Виталик родился на 800 лет раньше!.. Он пришел бы в Шервудский лес, в своей лучшей футболке, буденовке и сандалиях, с самодельным луком и рогаткой, не знающей промаха, и попросился бы в шайку Робин Гуда!..
Но годы бегут, как стайка напуганных леммингов, и неумолимое время берет свое. И добро бы, если бы оно брало только свое, но ведь оно без зазрения совести прихватывало и Виталиково! Время цинично лишило Виталика трогательной детской веры в Деда Мороза, время забрало у него широкую белозубую улыбку, льняные волосенки и курносый нос, которые делали Виталика таким очаровашкой в десять лет. В качестве компенсации время оставило Виталику щербатую усмешку с дыркой на месте левого клыка и двумя железными зубами справа, сломанный в двух местах шнобель, рыжеватый бобрик на голове и такой же масти двухдневную щетину. Легко догадаться, что Виталик не был вполне удовлетворен таким обменом.
И лишь одной детской мечты время не смогло у Виталика отобрать. То была мечта грабить богатых и раздавать награбленное бедным.
Увы, в наши лишенные романтики времена лук и стрелы стали совершенно непригодны для этой цели, да и засады на лесных дорогах не приносят сокровищ более ценных, чем корзина маслят, отнятая у грибника. Виталик обзавелся небольшим, но практичным слесарным набором, связкой отмычек и стеклорезом. В среде приятелей, составлявших круг его общения, Виталика называли «Сохатый». Виталик не помнил, чтобы разбойники в книжке пользовались подобными обидными прозвищами, но чего вы хотите в наш стервозный век?..
Зато с определением круга бедняков, подлежащих облагодетельствованию за счет ограбленных рыцарей, Виталик не испытывал ни малейших затруднений. В этот круг он включал одного только себя, и это в значительной степени упрощало задачу. Виталику оставалось только определить, кого именно грабить.
Вот каковы были причины, по которым ранним утром в понедельник Виталик оказался в подъезде дома номер шестьдесят восемь по улице Кравцова, где он сидел на подоконнике площадки пятого этажа, с бутылкой пива в одной руке и сигаретой в другой. Это была, образно выражаясь, его лесная тропа, а подоконник был его дубом, в ветвях которого Виталик, притаившись, ждал, когда богатые рыцари и их жены отправятся на работу, оставив свое имущество — несомненно, подлежащее раздаче бедным — без присмотра. Сквозь просветы между лестничными пролетами, как сквозь зеленую листву, Виталику были видны ноги одного такого рыцаря, этакого Гая Гисборна в пиджаке, как раз в этот момент покидавшего квартиру номер двадцать три.
Рыцарь в дверях попрощался с невидимой Виталику Галочкой и отправился вниз, по дороге прикуривая сигарету. Виталика он не заметил.
Оставалось дождаться, когда квартиру покинет рыцарша Галочка. Виталик прождал почти полчаса, скрашивая ожидание пивом и недоумевая, что может задерживать эту глупую бабу — она же на работу опоздает! — но в конце концов дверь внизу распахнулась, и Виталик увидел еще одну пару ног, явно женских. Как только ноги удалились, Виталик спустился с дуба на два пролета и сунул отмычку в замок. Уже через минуту он просачивался в дверь с проворством суслика, ныряющего в норку. Оказавшись внутри он понял, что не ошибся.
Роскошь рыцарского жилища потрясла его. Да, это была всего лишь однокомнатная квартира, но какая!.. Из прихожей в комнату и кухню вели двери с разноцветными стеклами. Дома у самого Виталика двери были сделаны из фанеры и дверных ручек за пятнадцать рублей. Над входной дверью росли раскидистые лосиные рога, одетые в зимнюю шапку. Зеркало в прихожей щеголяло позолоченной рамой, на двери в туалет висела миниатюра, изображающая писающего мальчика. Мальчик окончательно убедил Виталика, что в квартире обитают буржуазные элементы, и он пришел по правильному адресу.
В первую очередь он захлопнул дверь, а затем обшарил карманы курток, висевших на вешалке. В карманах нашлась пачка сигарет и какая-то мелочь, Виталик с презрением отверг ее. Из прихожей Виталик направил свои стопы в комнату, он надеялся разыскать там какие-то более значимые символы финансового благополучия хозяев. Стоило ему приоткрыть дверь, как прямо под ноги ему метнулась рыжая шапка.
— Твою!.. — выдохнул Виталик. В это мгновение он был так близок к инфаркту, что мог бы поздороваться с ним за руку.
Рыжая шапка оказалась здоровенным мордастым котярой, отдышавшись, Виталик громко посулил ему недоброе. Кот в ответ нахмурился всем телом, зашипел и в таком виде боком ушел в кухню.
— Скотина, — сказал ему вслед Виталик и проник в комнату.
В комнате было интересно. Там был многообещающих габаритов шкаф, чрезвычайно любопытный стол с ящиками, широкая двуспальная кровать, а еще — трюмо в углу, усеянное пузырьками, флакончиками и прочим женским инвентарем. Виталик по опыту знал, что среди шлака флакончиков и пудрениц частенько можно обнаружить залежи драгоценных металлов, а если повезет, то и камней. Виталик приступил к осмотру.
Первой добычей, на которую наложил лапу Виталик, был сотовый телефон, лежавший среди россыпи лаков для ногтей.
— Отличненько, — сказал Виталик и потянулся за телефоном.
Инфаркт в этот день очень ждал встречи с Виталиком. Стоило Виталику взять телефон в руки, как тот пронзительно заголосил, возможно, то был крик выпи, а может быть, какая-то популярная песня. От неожиданности Виталик нажал какие-то кнопки и сказал:
— Да чтоб тебя!.. — и еще несколько слов, приличествующих моменту.
Из трубки донеслось сдавленное мужское сопение и рык:
— Кто это?.. Алло! Кто это?..
Виталик поспешно отключил телефон.
— Никто, — огрызнулся он. — Номером ты, мужик, ошибся.
И в этот момент он услышал, как в замке проворачивается ключ.
Инфаркт наконец подкрался к Виталику сзади, дружески положил ему руку на плечо и тихонько шепнул на ухо: «Доброе утро!»
Ум и храбрость — вот те качества, с помощью которых настоящий лесной разбойник с легкостью выворачивается из самых безнадежных ситуаций. Мгновенно оценив обстановку, Виталик храбро сиганул под кровать и притих там.
Между тем в прихожей раздались шаги и женский голос произнес:
— Маша, ты пока проходи на кухню, я сейчас…
Виталик понял, что домой вернулась хозяйка, та самая Галочка, жена Гая Гисборна. В комнате показались ноги. Ноги прошли мимо Виталика к трюмо, потоптались на месте, громко и недоуменно хмыкнули и снова вышли вон из комнаты.
— Маша! — снова раздался женский голос. — Ты мне позвони на сотовый, а то я его найти не могу! Не пойму, куда засунула…
Виталик шепотом выругался. Пронзительный и ясный ум лесного разбойника тотчас подсказал ему, что речь идет о телефоне, лежащем в кармане его джинсов. Мысли заметались, словно всполошенные летучие мыши на чердаке, Виталик почти физически ощущал, как они с перепугу усеивают внутреннюю поверхность черепа пометом.
Решение пришло к нему в последнюю секунду. Сунув руку в карман, Виталик извлек телефон, выдвинулся из своего укрытия и ловким движением метнул телефон на кровать, куда-то в сторону подушек. И тотчас спрятался обратно.
И вовремя! Подлый девайс опоздал лишь на секунду, чтобы выдать Виталика с потрохами. Вновь раздалась гнусная трель, и в комнату вернулись ноги хозяйки.
— Вот же он! — воскликнула Галочка Гисборн, поднимая телефон с кровати. — И как я его сразу не заметила, вот я овца!..
Виталик молчаливо согласился с ней.
В комнате появилась вторая пара ног, слегка полноватая и одетая в коричневые чулки. Дамы придвинули к кровати столик, налили в стаканы чай, включили телевизор и уселись на краешек кровати, где принялись мило беседовать.
Последующий час показался Виталику если не вечностью, то, по крайней мере, поразительно похожим на нее отрезком времени. Помимо воли он пополнил свой багаж знаний сведениями о том, что Лидка вышла замуж за паразита, у которого алименты и БМВ, выбор сапог в салоне «Бьюти» ниже всякой критики и купить там совершенно нечего, Екатерина Валерьевна — стерва, принесенным с улицы котятам надо обязательно дать таблетку от глистов, у Ромки родилась дочь, а хлорофитум надо пересаживать при растущей луне. Вся эта полезнейшая информация, вливавшаяся в его истерзанные уши, прочно ассоциировалась у Виталика с двумя парами женских ног, лодыжки и пятки которых Виталик за этот час изучил до самых мелких деталей. Душевные страдания, которые он испытывал, не поддавались никакому описанию.
Когда разговор дам плавно перешел к обсуждению и сравнительному анализу маникюрных салонов, Виталик вдруг понял, что не утомительная женская беседа, и даже не вынужденная отсидка под кроватью становится его главной проблемой.
Пиво, проклятое пиво, выпитое им там, в ветвях подоконника пятого этажа, пришло наконец к выводу, что оно не желает больше находиться внутри Виталика. Поначалу оно робко заявляло о своем желании уйти, и Виталику не составляло труда отказывать ему в осуществлении этого намерения. Однако пиво не оставляло попыток и за какие-нибудь пятнадцать минут перешло от просьб к сердитым требованиям, а затем и к ультиматумам. Если бы несчастный страдалец Тантал в эти мгновения пожаловался Виталику на свою судьбу, Виталик рассмеялся бы ему в лицо горьким смехом. Стоять в воде и не иметь возможности напиться — что за чепуха! Попробовал бы Тантал, этот жалкий нытик, напиться как следует, а потом просидеть часок под кроватью, не имея возможности добраться до уборной!..
— ...Ой, у них с Олегом такие страсти, ты бы знала, — говорила подруге Галочка, не подозревая, какой вулкан страстей зреет в это мгновение прямо под ее кроватью. — Он ей говорит: «Да ты мне изменяешь, ты такая-сякая!», ну, а Светка в слезы, ты же ее знаешь, она очень переживает всегда, она ему говорит…
Виталик под кроватью корчился в агонии, Большой Взрыв в его маленькой вселенной должен был наступить, по самым оптимистичным прогнозам, минут через пять. История семейной драмы неведомых ему Светки и Олега не трогала его совершенно, он был готов поменяться с ними проблемами, не глядя.
Виталик почти окончательно разуверился в своей удаче, когда дама в колготках наконец принялась прощаться с хозяйкой.
— Пора мне, Галочка, спасибо за чай, — сказала она.
— Пойдем, я тебя провожу, — ответила Галочка.
Дамы покинули комнату, и через минуту Виталик услышал, как защелкивается замок входной двери. В одно мгновение Виталик побил сразу два мировых олимпийских рекорда: по выскальзыванию из-под кровати, и по прыжкам к туалету. В туалете дороги Виталика и пива наконец разошлись.
Спустя минуту Виталик вышел в прихожую, просветленный, словно Будда. И немедленно споткнулся о бросившегося ему под ноги рыжего кота.
— Вот гаденыш! — воскликнул в сердцах Виталик, от души впечатывая коту ногой куда-то в район кормы. Кот зашипел и умчался в комнату.
И в эту секунду в замке снова заворочался ключ.
Сердце Виталика упало. Он бросился следом за котом и уже совсем было собирался юркнуть на свое насиженное место, под кровать, но стоило ему сунуться туда, как из-под кровати донеслось яростное шипение, а следом показалась лапа с угрожающе обнаженными когтями.
Под диваном было место только для одного, и это место было занято.
В прихожей уже раздавался неясный шум, там кто-то входил в квартиру и звенел ключами, у Виталика оставалось единственное возможное укрытие, и он не замедлил им воспользоваться. Он успел как раз вовремя: через несколько секунд в комнату вновь вошла хозяйка. Виталик услышал, как она отдергивает занавески и что-то тихонько напевает под нос.
— Ой, — вдруг сказала хозяйка. Виталик замер, сердце его шмыгнуло в пятки и задрожало там крупной дрожью.
Волновался он совершенно зря: Галочка не обнаружила его присутствия. Она всего лишь услышала, как кто-то снова открывает дверь ключом.
— Гриша, это ты? — спросила она. — Ты забыл что-то?
Да, богатого рыцаря, устроившего в этой квартире свою сокровищницу, звали вовсе не Гай Гисборн, а всего лишь Гриша, и он ворвался в комнату, с ходу беря быка за рога.
— Кто здесь у тебя был? — пророкотал рыцарь.
— Что? — удивилась Галочка. — Ну, Маша заходила…
— Какая еще Маша! — гневно перебил ее супруг. — Что за мужик у тебя здесь был? Признавайся! Я звонил тебе, и слышал, у тебя тут был мужик!
— Что-о-о? — возмутилась Галочка. — У меня — мужик? Здесь — мужик?.. Знаешь что, дорогой!.. Это ты меня еще обвиняешь?.. Это я-то!.. Мужика!.. Ну, давай, загляни под кровать, может, он там прячется?.. Ну?.. Или может, в шкафу?.. Так давай, проверь!
Дверца шкафа распахнулась — ее распахнула перед своим ревнивым мужем честнейшая супруга Галочка — и Виталик встретился взглядом с хозяевами квартиры.
До этой минуты он не имел возможности изучить внешность Галочки выше, чем до лодыжек, и теперь обнаружил, что она представляет из себя брюнетку с чрезвычайно удивленными глазами и широко раскрытым ртом. Что же касается самого рыцаря, то он при ближайшей рассмотрении оказался коренаст, лыс и в данный момент весьма свиреп.
— Ах, ты… — только и сумел сказать рыцарь, завидев среди своих лучших пиджаков и пальто рыжеватого небритого субъекта, внешность которого показалась ему на редкость неподходящей к остальному гардеробу.
Виталик понял, что приближается момент истины, и этот момент сулит ему много, очень много страданий. Он издал вопль бабуина-камикадзе, прыгающего с ветки навстречу верной смерти, и бросился на рыцаря, метя ему головой в живот. Чей-то кулак угодил ему в левое ухо, тотчас визгливо завопила Галочка, и под это звуковое сопровождение Виталик взял низкий старт в сторону прихожей. Он не бежал — он летел к двери, словно бы на крыльях.
И вот там, на полпути к свободе, готовясь покинуть навсегда этот негостеприимный кров, Виталик внезапно споткнулся обо что-то пушистое и мягкое, подозрительно напоминающее рыжую шапку, бросившуюся ему наперерез. Полет Виталика к свободе завершился быстрым пике, лоб его гулко соприкоснулся с дверью, а сам он грянул всем телом на пол.
Сверху, из-под самого потолка, теряя по пути зимние шапки, прямо ему на голову упали тяжелые лосиные рога.
Забирать плененного Робин Гуда явился наряд Ноттингемских шерифов, они не сдерживали слез радости.
— Сохатый! — сказали они. — А мы тебя везде ищем. А ты вот где!.. Ну, пойдем, дорогой…
И увели его прочь, оставив рыцаря, коленопреклоненно кающегося перед супругой.
Достоверно неизвестно, каким образом Робин Гуд, непримиримый враг Гая Гисборна и шерифа из Ноттингема, вошел в легенды.
С уверенностью можно сказать лишь одно: Виталик нашел для этого свой собственный путь.
© Алексей Березин

#kid

#kid16 августа 2011 11:07

Ага, вижу, не один я на Березина подписан :))

Авто

Авто16 августа 2011 12:52

Суровцев повернул ноутбук к полковнику Смирнову.
-Вот, Валерий Владимирович. Наиболее подходящий кандидат. Соответствует всем пунктам, которые придумали наши психоаналитики.
- Воевал? – полковник с интересом рассматривал фотографии.
- Так точно. Десантно-штурмовая бригада. Разведчик. Два с половиной месяца находился в плену у моджахедов. Бежал. Красная Звезда, «За отвагу» и зэ-бэ-зэ. Два ранения. После второго два года находился на пенсии. Потом инвалидность сняли. Состоит на учете в онкологическом диспансере. Неоперабельный.
- Семья?
- Жена и сын-дошкольник, - доложил майор Суровцев.- Супруга беременна.
- А сын почему такой маленький? Неоднократно женат? – недовольно поморщился полковник.
- Женат единожды. У них пятнадцать лет детей не было.
- Ишь, ты! Может, помог кто? – съехидничал Валерий Владимирович.
- Никак нет! – почему-то обиделся майор. – Вы фотографию посмотрите. Вылитый папаша.
- А ты, как будто, недоволен, Гриша? Колись, что тебя гложет?
- Я думаю, не староват ли?
- В самый раз! Ветеран войны, отличный семьянин, заботливый сын, любящий муж и нежный отец. Красиво!
- И все-таки… Пожилой человек, бывалый… Мало ли как себя поведет, с его-то мировоззрением и жизненным багажом. Контуженный, опять же, - настаивал Суровцев.
- Гриша, его спецы просчитали. Из сотен претендентов. Все будет так, как должно быть.
Он абсолютно предсказуем, понимаешь майор. А молодые?... Для большей части населения они подонки, бездельники и наркоманы, способные на любую мерзость.. Нам, как ты понимаешь, нужен человек, изначально вызывающий симпатию и уважение. Основная масса граждан, интересующаяся внутренней и внешней политикой – его ровесники и пенсионеры. Молодым плевать на то, что происходит вокруг, а эти и составляют общественное мнение и являются тем, что мы называем народом. Ясно?
- Так точно! – Суровцев лениво оторвал задницу от стула.
- Ты свою задачу выполнил? Благодарю за службу!
- Служу Родине! – ухмыльнулся майор.
- Угу, - буркнул Смирнов. – Дальше будут работать другие люди. Свободен.
- Есть, - Григорий вздохнул и побрел к двери.
- Ну что ты вздыхаешь, майор? – полковник вдруг сорвался на крик. – Мне тоже это все противно! Я тоже живой человек! Но мы на службе и должны выполнять приказ, неважно какой! Мне тебя учить, что ли? Ты профессионал и должен относиться к любому заданию ответственно и хладнокровно! И неважно, где ты его выполняешь, в Алжире, в Никарагуа или в собственном дворе!
- Да понял я, понял, - бросил Суровцев через плечо. – Просто лицо у него… На брата моего похож. Его в восьмидесятом в цинке привезли. Меня в день похорон в пионеры принимали. Я не хотел в школу идти, а отец силком отправил. Так я брата и не похоронил. Говорят, мама просила вскрыть крышку, а лейтенант запретил. Не положено. Есть, мол, окошко, вот и прощайтесь.
- Понятно…- полковник почесал седой, коротко остриженный затылок. – Отставить чувства! Брата твоего тридцать лет, как нет. А этот… У каждого своя судьба… Иди, работай!
Когда за майором закрылась дверь, Смирнов захлопнул ноутбук, схватил пачку сигарет и, обнаружив, что она пуста, в сердцах швырнул её в герб страны, красовавшийся над портретом Президента.
- Будь она проклята эта работа! Да и судьба такая тоже!
ЗА ЧАС ДО ТЕРАКТА.
Тяжелый, клетчатый баул отдавил Перемитько колени. Шесть часов, стиснутый с двух сторон «латышами», Сергей держал свою дьявольскую поклажу. Возможно, эти молчаливые белобрысые близнецы Прибалтики и в глаза не видели, но Перемитько почему-то определил их в латыши и даже имена им придумал – Юрис и Валдис.
Сергей, облокотившись на баул,безразлично смотрел в окно. Он и сам удивлялся отсутствию хоть каких-либо мыслей. Наверное, вот так же люди поднимаются на эшафот: передумав и перелистав свою жизнь от корки до корки. Перемитько попытался вспомнить семью. Как они там? Нет! Устал… Главное, что теперь у них все будет в порядке. Амади дал слово, что их никто не тронет.
- И все-таки сволочь я! – Перемитько попытался усовестить себя, но тут же парировал. – Один я такой, что ли? Все сволочи! И мир наш поэтому сволочной! Мы шесть часов едем в столицу. Восемь раз нас останавливали гаишники, и каждый брал бабки, не досматривая машину и груз. К чему тогда мне одному на себя вину брать? Я ведь за жену и сына на это пошел. У меня выхода нет. А эти за наличные. И чем же они меньше моего виноваты? Ладно, чего душу рвать? На месте разберемся.
ЗА НЕДЕЛЮ ДО ТЕРАКТА.
Сергей приподнял голову и почувствовал, как заныла шея. В полумраке он разглядел тощую, чуть покачивающуюся тень.
- Где я? – хрипло спросил Перемитько. Во рту пересохло и язык как будто задервенел.
- Как где? – удивилась тень молодым и довольно бодрым голосом. – На Кавказе. Горный аул…
- На каком Кавказе? – Сергей присел на земляном полу. – Ты бредишь, парень? Как я мог из Домска попасть на Кавказ?
- Откуда я знаю? – равнодушно ответила тень. – Это твои проблемы.
- Погоди, я шел с работы. Было около восьми вечера. Темнело уже, - вспоминал Сергей. - Какие-то черные девчонку в джип тащили. Двоих я сразу отрубил, девчонка убежала… А потом удар… Все… Не помню ни черта!
- Тогда понятно. Отключили тебя и сюда привезли.
- Зачем? Как они меня везли в такую даль и я ничего не помню?
- Везли на наркоте. В фуре какой-нибудь гуманитарной. А зачем? Выкуп будут просить.
- Какой, на хрен, выкуп? – рассмеялся Перемитько. – Я ж не миллионер, не политик. Крановщик я! У тещи живу. Мерседеса не имею. Что с меня взять? Они больше на дорогу потратились.
- Да Бог их знает, джигитов этих! – тень зашлась в приступе кашля.
- А сам-то как сюда попал? – с сочувствием спросил Сергей.
- Пленный я… Старший лейтенант Аксенов. Леха…
- Серега, - представился Перемитько. – Выкупа ждешь?
- Некому меня выкупать, - огрызнулся Лёха.- Третий год тут сижу.
- А смысл? Зачем тебя держать-то? Уже бы давно в расход пустили, - Сергей никак не мог поверить в происходящее.
- Добрый ты… В расход…Хорошо вам, штатским, о жизни и смерти рассуждать. Ты хоть знаешь, что такое война. Знаешь, как жить хочется, даже если тебя каждую минуту в дерьмо с головой окунают! – огрызнулся старлей.
- Не ори! Мне тоже повоевать пришлось. И дерьма нахлебался не меньше твоего. Но все-таки… Зачем они меня сюда привезли? На кой черт им это было надо?
- Подожди, спросишь еще. Сегодня-завтра к Амади попадешь, он тебе на все вопросы ответит.
- К Амади? Кто это?
- Командир местный, - отозвался Аксенов. - Сволочь редкая! Но слово держит. Типа, джигит сказал, джигит сделал.
Сверху громыхнул засов. Перемитько сморщился от яркого света. В погреб опустили лестницу.
- Вылазь! – крикнул бородач, тыкнув пальцем в Сергея. Тот повиновался.
Амади не выглядел командиром боевиков. Дорогой костюм, галстук с золотой заколкой. Тонкие, русые усы по верхней губе.
- Сергей Петрович? Проходи, садись...
Перемитько вскинул на боевика удивленный взгляд и присел за стол.
- Ошиблись вы со мной, - вздохнул Сергей. – Денег у меня нет, богатых родственников тоже. И смерти я уже не боюсь.
- Я в курсе, - Амади открыл стол и небрежно швырнул на стол больничную карту Сергея. На ней красовалась печать областного онкодеспансера.- Ты сильный человек, Сергей Петрович. Стойкий. Ведь никому ничего не сказал. Даже жене.
- Вы и это знаете? Нехило работаете.
- А ты как думал. И все же есть у тебя одно уязвимое место.
- Это какое? – усмехнулся Сергей. – Мучить будете? Живьем сожжете?
- Я похож на инквизитора?
- Тогда я не понимаю.
- А я объясню, - Амади налил коньяк в хрустальный фужер и подвинул к Сергею. Второй фужер наполнил для себя.
- О как? – Перемитько все больше казалось, что это какая-то глупая комедия. Амади мало походил на моджахеда и тем более на правоверного мусульманина. Однако фужер осушил. Очень хороший коньяк!
- Я не буду ходить вокруг да около, - спокойно проговорил боевик. – Все, увы, банально. Ты отвезешь сумку с взрывчаткой в нужное место. Проведешь теракт, и свободен.
- А если откажусь?
- Мы отрежем тебе голову. Только сначала мы отрежем головы твоей жене и сыну. Ты даже посмотришь, как это будет происходить.
- Я могу подумать? – Сергей, метнув в Амади яростный взгляд, поднялся со стула.
- Да завтра. Но я не понимаю, о чем тут думать?
- Люди погибнут. Ни в чем неповинные люди.
- Кто они тебе, Перемитько? Ты даже не увидишь, как они погибнут. Ты подумай! Какие-то люди и твоя семья. Что для тебя важнее?
- Разве это достойно воина, убивать тех, кто с тобой не воюет? – презрительно процедил Перемитько.
- Демагогия. Это война! Когда, уничтожая небольшой отряд боевиков, с воздуха обрабатывают населенный пункт, вспоминают о гражданских, которые в нем живут? Кто-нибудь считает женщин, стариков и детей подвергая свой город артобстрелу при его освобождении? Я не ставлю своей задачей убить как можно больше народу. Нет! Мне нужно, что бы враг знал – я могу сделать все, что угодно прямо у него под носом. Мне нужен страх… Паника, а не жертвы.
- Завтра, так завтра, - пробормотал Сергей и пошел к выходу.
- И как? Били? – раздалось в темноте, когда над Перемитько закрылась крышка погреба.
- Нет, коньяком поили.
- Не понял. Это за что?- Лёха такого ответа не ожидал.
- За упокой.
- Как это?
- Предложили провести теракт. Если откажусь, вырежут всю мою семью. Если соглашусь, все будут живы. В том числе и я.
- Этим запросто! – согласился Аксенов. – И что ты думаешь? Почему мне не предложили? Я бы не раздумывал.
- А люди как же?
- А что люди? Они обо мне думают? Знаешь, сколько раз меня тут к стенке ставили? Кто-то обо мне вспомнил? Кто-то пожалел? Списали и все дела! Это только американцы своих Райанов спасают. А у нас Аксеновых навалом. Одним больше, одним меньше, - Лёха вскочил и подошел к Перемитько.
- Что же ты злой-то такой, старлей? Люди-то причем? Старики, дети, женщины…- Сергея не очень-то занимал разговор с Аксеновым. Он думал о своих. Лариска беременная. Шестой месяц уже. Мишка нынче в школу пойдет. Врачи дали Перемитько еще полгода и он надеялся увидеть сына первоклассником.
- Судьба у них такая! Все под Богом ходим! Оказались не в то время, не в том месте – извиняйте! Никто не виноват!
- Ясно, - махнул рукой Перемитько. – Хватит трепаться, старлей. Спать пора.
Не заснул в ту ночь Сергей Перемитько. И в следующие тоже почти не спал.
ЗА ВОСЕМЬ МИНУТ ДО ТЕРАКТА.
«Лексус» остановился у супермаркета с дурацким названием «Авось К». Близнецы и Перемитько вышли из машины.
- У тебя есть ровно минута, - сказал Валдис. – Пройдешь в торговый зал. Там проходит акция. Распродажа по советским ценам. Протиснешься в толпу и оставишь там сумку. Больше от тебя ничего не требуется.
- А охрана? – без интонации проговорил Сергей.
- Пусть это тебя не волнует. Все схвачено, за все заплачено! Пошел-пошел!
Перемитько подхватил тяжелый баул и пошагал в сторону механических стеклянных дверей.
- Брешешь, сучонок! – подумал Сергей.- Одна минута! Пультец-то у Юриса. Как только я к толпе подойду, так и нажмет на кнопку, урод!
   Едва он вошел внутрь, два охранника, опасливо посматривая на сумку поспешили на улицу. У одного из бутиков творилось столпотворение. Над прилавком с надписью «Продукты по застойным ценам», улыбался скверно нарисованный Леонид Ильич.
Сергей отошел в самый дальний угол. Осмотрелся по сторонам.
- Внимание! - крикнул он, как можно громче. – В торговом зале заложена бомба! Немедленно покиньте здание супермаркета!
Народ, толкая друг друга, кинулся к выходу. Сквозь витринное стекло Перемитько увидел удивленные рожи «латышей». Вдруг Валдис кинулся наперерез толпе.
- Что?! – заорал он.- Развели вас, как лохов. Вы на улицу, а кое-кто там колбасу мешками скупает, чтобы потом вам же и перепродать!
Толпа остановилась. Кто-то ринулся назад, к прилавку. За ними последовали остальные.
Перемитько сбили с ног. Он только и успел подмять под себя баул и плотней прижать его к груди…
ЧЕРЕЗ СУТКИ ПОСЛЕ ТЕРАКТА.
- Вернемся к теракту в столичном супермаркете «Авось К».Как сообщалось ранее, вчера в полдень там прогремел взрыв, в результате которого пострадало двенадцать человек. Все они получили ранения различной тяжести. Погибших нет. Уже установлено имя террориста. Это житель города Домска, Перемитько Сергей Петрович. Как сообщают компетентные лица, он был связан с кавказскими боевиками и около недели назад исчез. Скорей всего, проходил подготовку в лагере террористов. Кроме того, в его доме была обнаружена литература экстремистского характера. Как стало известно, этот теракт вызовет серьезные кадровые перестановки в руководстве силовых структур, - безучастно произнесла ведущая теленовостей.
Полковник Смирнов налил водки себе и Суровцеву.
- Теперь ты все понял, Гриша?
- Понял, - кивнул майор. – Перемитько жаль. Хороший мужик был. Не дал никому погибнуть.
- На это и рассчитывали, - вздохнул Валерий Владимирович. – Помянем бойца…
Полковник выпил водки и закурил.
- Никогда не думал, что вот таким буду заниматься на старости лет, - пробормотал он. – Противно! Политики, мать их! За кресло весь народ готовы положить.
Смирнов вынул из стола лист бумаги и положил на стол.
- Что это? – спросил Суровцев, хотя уже догадался.
- В отставку подаю.
Майор раскрыл папку и подал оттуда рапорт полковнику.
- Я тоже. Подпишите.
Валерий Владимирович размашисто расписался. Выпуск новостей продолжался.
- И еще одно известие связанное с терактом в супермаркете «Авось К». Как сообщил наш корреспондент из Домска, сегодня ночью загорелся дом Сергея Перемитько. В огне погибла его жена Лариса и сын Миша. По официальной версии,поджог совершили местные жители. Прокуратура Домска ведёт расследование.


Николай Поляков.
НЛО борт №

НЛО борт №16 августа 2011 13:37

ЭХ! Была - не была!)))

  • Г О Д О В Щ И Н А С В А Д Ь Б Ы.

    Слушай, у меня есть беспесды ахуенная идея! муж пнул меня куда-то
    под жопу коленкой, и похотливо добавил: - Тебе понравицца, детка.
    Детка.
    Блять, тому, кто сказал, что бабам нравицца эта пиндосская привычка
    называть нас детками надо гвоздь в голову вбить. Вы где этому
    научились, Антониобандеросы сраные?
    Лично я за детку могу и ёбнуть. В гычу. За попытку сунуть язык в моё
    ухо, и сделать им «бе-бе-бе, я так тибя хачю» тоже. И, сколько не
    говори, что это отвратительно и нихуя ни разу не иратично реакции
    никакой.
    - Сто раз говорила: не называй меня деткой! я нахмурила брови, и скрипнула зубами. И идея мне твоя по*. Я спать хочу.
    - Дура ты. Обиделся муж. У нас сегодня вторая годовщина свадьбы. Я
    хочу разнообразия и куртуазности. Сегодня. Ночью. Прям щас. И у меня
    есть идея, что немаловажно.
    Вторая годовщина свадьбы это, конечно, пиздец какой праздник. Без куртуазности и идей ну никак нельзя.
    - Сам мудак. В жопу всё равно не дам. Ни сегодня ночью. Ни прям щас. Ни завтра. Хуёвая идея, если что.
    Муж оскорбился:
    - В жопу?! Нужна мне твоя срака сто лет! Я ж тебе про разнообразие говорю. Давай поиграем?
    Ахуеть. Геймер, бля. Поиграем. В два часа ночи.
    - В дочки-матери? В доктора? В прятки? В «морской бой»?
    Со мной сложно жыть. И ебацца. Потому в оконцовке муж от меня и съёбся. Я ж слОва в простоте не скажу. Я ж всё с подъебоном…
    - В рифмы, бля! не выдержал муж. Пакля!
    - Хуякля. На автомате отвечаю, и понимаю, что извиницца б надо…
    Годовщина свадьбы веть. Вторая. Это вам не в тапки срать. Ну, давай
    поиграем, хуле там. Во что?
    Муж расслабился. До пиздюлей сегодня разговор не дошёл. Уже хорошо.
    - Хочу выебать школьницу!
    Выпалил, и заткнулся.
    Я подумала, что щас самое время для того, чтоб многозначительно бзднуть, но не смогла как не пыталась.
    Повисла благостная пауза.
    - Еби, чотам… Я тебе потом в КПЗ буду сухарики и копчёные окорочка через адвоката передавать. Как порядочная.
    Супруг в темноте поперхнулся:
    - Ты ёбнулась? Я говорю, что хочу как будто бы выебать школьницу! А ей будеш ты.
    Да гавно вопрос! Чо нам, кабанам? Нам што свиней резать, што ебацца
    лиш бы кровища…В школьницу поиграть слабо во вторую годовщину
    супружества штоле? Как не* делать!
    - Ладно, уговорил. Чо делать-то надо?
    Самой уж интересно шопесдец.
    Кстати, игра в школьницу это ещё *ня, я чесно говорю. У меня
    подруга есть, Маринка, так её муж долго на жопоеблю разводил, но развёл
    только на то, чтоб выебать её в анал сосиской. Ну, вот такая весёлая
    семья. Кагбутта вы прям никогда с сосиской не еблись… Пообещал он ей за
    это сто баксоф на тряпку какую-то, харкнул на сосиску, и давай ею
    фрикции разнообразные в Маринкиной жопе производить. И увлёкся. В
    общем, Маринка уже перецца от этого начала, глаза закатила, пятнами
    пошла, клитор налимонивает, и вдуг её муж говорит: «Упс!». Дефка
    оборачивается, а муш сидит, ржот как лось бамбейский, и сосисную жопку
    ей показывает. Марина дрочить перестала, и тихо спрашывает: «А где
    остальное?», а муш (кстати, ево фамилие Петросян. Нихуя не вру)
    уссываецца, сукабля: «Где-где… В жопе!» И Марина потом полночи на
    толкане сидела, сосиску из себя выдавливала. Потом, кстати, пара
    развелась. И сто баксоф не помогли.
    А тут фсего делов-то: в школьницу поиграть!
    Ну, значит, Вова начал руководить:
    - Типа так. Я это вижу вот как: ты, такая школьница, в коричневом
    платьице, в фартучке, с бантиком на башке, приходиш ко мне домой
    пересдавать математику. А я тебя ебу. Как идея?
    - Да пиздец просто. У меня как рас тут дохуя школьных платьев висит в
    гардеробе. На любой вкус. А уж фартуков как у дурака фантиков. И бант,
    разумееца, есть. Парадно-выгребной. Идея, если ты не понял, какая-то
    хуёвая. Низачот, Вольдемар.
    - Не ссы. Мамин халат спиздить можешь? Он у неё как раз говнянского
    цвета, в темноте за школьное платье прокатит. Фартук на кухне возьмём.
    По*, что на нём помидоры нарисованы. Главное он белый. Бант по*,
    и без банта сойдёт. И ещё дудка нужна.
    Какая, бля, дудка????????? Дудка ему нахуя?????
    - Халат спизжу, не* делать. Фартук возьму. А дудка зачем?
    - Дура. В очередной раз унизил мой интеллект супруг. в дудке вся
    сила. Это будет как бы горн. Пионерский. Сечёш? Это фетиш такой. И
    фаллический как бы символ.
    Секу, конечно. Мог бы и не объяснять. В дудке сила. Это ж все знают.
    В темноте крадусь на кухню, снимаю с крючка фартук, как крыса Шушера
    тихо вползаю в спальню к родителям, и тырю мамин халат говняного цвета.
    Чтоб быть школьницей. Чтоб муж был щастлив. Чтоб пересдать ему
    математику. А разве ваша вторая годовщина свадьбы проходила как-то
    по-другому? Ну и мудаки.
    В тёмной прихожей, натыкаясь сракой то на холодильник, то на вешалку,
    переодеваюсь в мамин халат, надеваю сверху фартук с помидорами, сую за
    щеку дудку, спизженную, стыдно сказать, у годовалого сына, и стучу в
    дверь нашей с мужем спальни:
    - Тук-тук. Василиваныч, можно к вам?
    - Это ты, Машенька? отвечает из-за двери Вова-извращенец, - Входи, детка. Я выплёвываю дудку, открываю дверь, и зловещим шёпотом ору:
    - Сто первый раз говорю: не называй меня деткой, удмурт!!! Заново давай!!!
    - Сорри… - доносицца из темноты, - давай сначала.
    Сую в рот пионерский горн, и снова стучусь:
    - Тук-тук. Василиваныч, к Вам можно?
    - Кто там? Это ты, Машенька Петрова? Математику пришла пересдавать? Заходи.
    Вхожу. Тихонько насвистываю на дуде «Кукарачю». Маршырую по-пианерски.
    И ахуеваю.
    В комнате горит ночник. За письменным столом сидит муж. Без трусов но в
    шляпе. Вернее, в бейсболке, в галстуке и в солнечных очках. И что-то
    увлеченно пишет.
    Оборачивается, видит меня, и улыбаецца:
    - Ну, что ж ты встала-то? Заходи, присаживайся. Можешь подудеть в дудку.
    - Васильиваныч, а чой та вы голый сидите? спрашиваю я, и, как
    положено школьнице, стыдливо отвожу глаза, и беспалева дрочу дудку.
    - А это, Машенька, я трусы постирал. Жду, когда высохнут. Ты не стесняйся. Можешь тоже раздецца. Я и твои трусики постираю.
    Вот пиздит, сволочь… Трусы он мне постирает, ога. Он и носки свои сроду никогда не стирал. Сука.
    - Не… - блею афцой, - Я и так без трусиков… Я ж математику пришла пересдавать всё-таки.
    Задираю мамин халат, и паказываю мужу песду. В подтверждение, значит. Быстро так показала, и обратно в халат спрятала.
    За солнечными очками не видно выражения глаз Вовы, зато выражение хуя более чем заметно. Педофил, бля…
    - Замечательно! шепчет Вова, - Математика это наше фсё. Сколько будет трижды три?
    - Девять. Отвечаю, и дрочу дудку.
    - Маша! Шёпотом кричит муж, и развязывает галстук. ты гений! Это же
    твёрдая пятёрка беспесды! Теперь второй вопрос: ты хочешь потрогать мою
    писю, Маша?
    - Очень! с жаром отвечает Маша, и хватает Василиваныча за *, - Пися это вот это, да?
    - Да! Да! Да, бля! орёт Вова, и обильно потеет. Это пися! Такая
    вот, как ты видишь, писюкастая такая пися! Она тебе нравицца, Маша
    Петрова? - До охуения. - отвечаю я, и понимаю, что меня разбирает дикий ржач. Но держусь.
    - Тогда гладь её, Маша Петрова! То есть на *! Я ж так кончу. Снимай трусы, дура!
    - Я без трусов, Василиваныч, - напоминаю я извру, - могу платье снять. Школьное.
    Муж срывает с себя галстук, бейсболку и очки, и командует:
    - Дай померить фартучек, Машабля!
    Нет проблем. Это ж вторая годовщина нашей свадьбы, я ещё помню. Ну,
    скажите мне кто из вас не ебался в тёщином фартуке во вторую
    годовщину свадьбы и я скажу кто вы.
    - Пожалуйста, Василиваныч, меряйте. снимаю фартук, и отдаю Вове.
    Тот трясущимися руками напяливает его на себя, снова надевает очки, отставляет ногу в сторону, и пафосно вопрошает:
    - Ты девственна, Мария? Не касалась ли твоего девичьего тела мушская
    волосатая ручища? Не трогала ли ты чужые писи за батончег Гематогена,
    как путана?
    Хрюкаю.
    Давлюсь.
    От?вечаю:
    - Конечно, девственна, учитель математики Василиваныч. Я ж ещё совсем маленькая. Мне семь лет завтра будет.
    Муж снимает очки, и смотрит на меня:
    - Бля, ты специально, да? Какие семь лет? Ты ж в десятом классе, дура! Тьфу, теперь * упал. И всё из-за тебя.
    Я задираю фартук с помидорами, смотрю как на глазах скукоживаецца Вовино барахло, и огрызаюсь:
    - А хуле ты меня сам сбил с толку? «Скока буит трижды три?» Какой, бля, десятый класс?!
    Вова плюхаецца на стул, и злобно шепчет:
    - А мне что, надо было тебя просить про интегралы рассказать?! Ты знаешь чо это такое?
    - А нахуя они мне?! тоже ору шёпотом, - мне они даже в институте
    на * не нужны! Ты ваще что собираешься делать? Меня ебать куртуазно,
    или алгебру преподавать в три часа ночи?!
    - Я уже даже дрочить не собираюсь. Дура!
    - Сам такой!
    Я сдираю мамашин халат, и лезу под одеяло.
    - Блять, с тобой даже поебацца нормально нельзя! не успокаиваецца муж.
    - Это нормально? вопрошаю я из-под одеяла, и показываю ему фак, -
    Заставлять меня дудеть в дудку, и наряжацца в *ню разную? «Ты
    девственна, Мария? Ты хочеш потрогать маю писю?» Сам её трогай,
    хуедрыга! И спасибо, что тебе не приспичило выебать козлика!
    - Пожалуйста!
    - Ну и фсё!
    - Ну и фсё!
    Знатно поебались. Как и положено в годовщину-то. Свадьбы. Куртуазно и разнообразно.
    В соседней комнате раздаёцца деццкий плач. Я реагирую первой:
    - Чо стоишь столбом? Принеси ребёнку водички!
    Вова, как был в фартуке на голую жопу, с дудкой в руках и в солнечных очках, пулей вылетает в коридор. … Сейчас сложно сказать, что подняло в тот недобрый час мою маму с
    постели… Может быть, плач внука, может, жажда или желание сходить
    поссать… Но, поверьте мне на слово, мама была абсолютно не готова к
    тому, что в темноте прихожей на неё налетит голый зять в кухонном
    фартуке, в солнечных очках и с дудкой в руке, уронит её на пол, и
    огуляет хуем по лбу…
    - Славик! Славик! истошно вопила моя поруганная маман, призывая папу на подмогу, - Помогите! Насилуют!
    - Да кому ты нужна, ветош? раздался в прихожей голос моего отца.
    Голоса Вовы я почему-то не слышала. И мне стало страшно.
    - Кто тут? Уберите член, мерзавец! Извращенец! Геятина мерская!
    Мама жгла, беспесды.
    - Отпустите мой *, мамаша… - наконец раздался голос Вовы, и в щель
    под закрытой дверью спальни пробилась полоска света. Вове наступил
    пиздец.
    Мама визжала, и стыдила зятя за непристойное поведение, папа дико ржал, а Вова требовал отпустить его член.
    Да вот * там было, ага. Если моей маме выпадает щастье дорвацца до
    чьего-то там хуя это очень серьёзно. Вову я жалела всем сердцем, но
    помочь ему ничем не могла. Ещё мне не хватало получить от мамы песдюлей
    за сворованный халат, и извращённую половую жызнь. Так что мужа я
    постыдно бросила на произвол, зная точно, ЧЕМ он рискует. Естественно,
    такого малодушия и опёздальства Вова мне не простил, и за два месяца до
    третьей годовщины нашей свадьбы мы благополучно развелись.
    Но вторую годовщину я не забуду никогда.
    Я б и рада забыть, честное слово.
    Но мама… Моя мама…
    Каждый раз, когда я звоню ей, чтобы справицца о её здоровье, мама долго
    кашляет, стараясь вызвать сочувствие, и нагнетая обстановку, а в
    оконцовке всегда говорит:
    - Сегодня, как ни странно, меня не пиздили по лицу мокрым хуем, и не выкололи глаз дудкой. Стало быть, жыва.
    Я краснею, и вешаю трубку.
    И машинально перевожу взгляд на стенку. Где на пластмассовом крючке висит белый кухонный фартук.
    С помидорами.


Прямой эфир
В Павлодаре горожане и спортсмены не поделили горку в Зеленой роще
зелёную рощу у горожан отобрали. Там и летом теперь недьз отдыхать. сколько у нас биатлонистов ? а место отдыха у всего…
#avgusta4 дня назад
Сокращение количества бродячих собак привело к росту числа лис в Павлодаре
Сокращение количества бродячих собак привело к росту числа лис в Павлодаре - Любой вид, когда он живёт где-то, он…
#wlad1 месяц назад
Нового прокурора представили в Павлодаре
А вы, друзья, как ни садитесь ... .
#wlad1 месяц назад
"Куртка за 1,2 млн тенге": аким Павлодарской области объяснил, откуда в его гардеробе дорогие вещи
На воре и шапка горит. На акиме любое пальто хорошо сидит.
#wlad1 месяц назад
Откуда в Павлодарской области появился ВИЧ
По путям передачи в этом году лидирует половые гетеро- и гомосексуальные – 67,5%, на втором месте – при введении…
#wlad1 месяц назад
Павлодарский нефтехимический завод решено передать в частные руки
КГП на ПХВ «ERTIS SU PVL». знать бы что сиё значит, может и прикупил бы )))).
#wlad1 месяц назад
Зловонные стоки протекли в Семее и попали в Иртыш, откуда берут воду Экибастуз и Павлодар
Зловонные стоки протекли в Семее и попали в Иртыш, откуда берут воду Экибастуз и Павлодар И Караганда. А вообще,…
#wlad1 месяц назад
Выделить стену для мозайки попросила жительница Павлодара у акима города
Выделить стену для моза й ки ... . Павон, .
#wlad1 месяц назад
На 98-ом году жизни не стало легендарного павлодарского тренера Рафаэля Вахитова
Тяжелая продуктивная жизнь. Спасибо автору за короткую биографию, за знакомство. Светлой памяти
#Somik1 месяц назад
В павлодарском университете открыли центр китайского языка
Нам тоже предлагают учить, но страшно начинать в 40 и необходимости нет. Жена говорит с китайцами на английском...
#Somik1 месяц назад
Павлодарец сделал предложение своей девушке на матче "Иртыша"
Хорошая история. Доброго пути, брачующимся
#Somik1 месяц назад
Голый мужчина бегал около павлодарской школы
Периодически машут мужчины и это ужасно. Есть же нудисткие пляжи, общественные бани... В ноябре месяце очень странное…
#Somik1 месяц назад
После прокурорской проверки павлодарцам выплатили долги по зарплате
Очень большое предприятие. Кто это у нас такой большой? КЭЗ?
#Somik1 месяц назад
На первые домашние матчи сезона приглашает павлодарских болельщиков хоккейный клуб «ERTIS»
Вроде приглашают и тут же пишут 5 очков из 42-х у лидера. Мы вас предупреждали. Разве так зовут в гости?
#Somik1 месяц назад
Почему в Павлодаре не работает единственный полноценный ледовый дворец
Я обязательно схожу поболеть через неделю. Но "Но для хоккеистов «Иртыша» это слабое утешение, им уже засчитаны четыре…
#Somik1 месяц назад
Жители частного сектора Павлодара могут получить соцвыплаты для покупки угля
wlad, он же генерал Махмет Дюсенович Дюсенов. Сокращение конечно многозначительное, но отечество знает своих героев или…
#Somik1 месяц назад
Тысячи новых камер, установленных в Павлодаре, начнут подключать с 14 ноября
шортс не вставился, должно было быть это видео
#Цыпа1 месяц назад
Осужденного павлодарской колонии дождался верный четвероногий друг
Как рассказал мужчина, воспоминания о четвероногом друге помогли ему не опустить руки, переосмыслить поступки и…
#wlad2 месяца назад
Мария Мудряк удостоена звания «Заслуженный деятель Казахстана»
Молодец, приятно смотреть и видеть успехи. Хотелось бы услышать что-то в Павлодаре. Проовдит ли Мария мастер-классы в…
#Somik2 месяца назад
Павлодар остался без хоккея
В прошлом сезоне тоже хватало перетрубаций в хоккее. Понаблюдаем / поболеем в этом году. Даст бог, ситуация выправится
#Somik2 месяца назад